31	Библиотека Борис Акунин

лучшие шины в Екатеринбурге; www.furu.ru
    Пространство, раскинувшееся от заката до рассвета, вмещало в себя очень многое: и отдых, и страсть, и тихий разговор, и даже шумную возню - ведь оба были так молоды.
    Например, однажды поспорили, кто быстрее: Мидори бегом или Фандорин на велосипеде.
    Не поленились перебраться на ту сторону расщелины, где дожидался хозяина «Royal Crescent Tricycle», спустились к подножию горы и устроили кросс по тропе.
    Сначала Эраст Петрович вырвался вперед, но через полчаса, устав крутить педали, сбавил темп, и Мидори стала догонять. Бежала легко, размеренно, нисколько не участив дыхания. Версте на десятой обошла велосипедиста, и разрыв постепенно увеличивался.
    Лишь теперь Фандорин догадался, каким образом Мидори сумела за одну ночь доставить в Йокогаму целебную траву масо с южного склона горы Тандзава. Просто пробежала пятнадцать ри в одну сторону, потом столько же обратно. Сто двадцать верст! И на следующую ночь опять! То-то она засмеялась, когда он пожалел загнанную лошадь...
    Однажды он попытался завести разговор о будущем, но услышал в ответ:
    - В японском языке будущего времени нет, только прошедшее и настоящее.
    - Но ведь что-то с нами все-таки будет, с тобой и со мной, - упорствовал Эраст Петрович.
    - Да, - серьезно ответила она. - Только я еще не решила, что именно: «Осенний лист» или «Сладостная слеза». У обеих концовок есть свои преимущества.
    Он помертвел. Больше о будущем не говорили.
    

    
    Вечером четвертого дня Мидори сказала:
    - Сегодня мы не коснемся друг друга. Мы будем пить вино и разговаривать о прекрасном.
    - То есть как «не коснемся»? - взволновался Эраст Петрович. - Ведь ты обещала «Серебряную паутинку»!
    - «Серебряная паутинка» - это ночь, проведенная в утонченной, чувствительной беседе, чтобы две души соединились невидимыми нитями. Чем прочнее эта паутина, тем надольше удержит она мотылька любви.
    Фандорин попробовал взбунтоваться:
    - Не хочу «Паутинку», мотылек и так уже никуда не денется! Давай лучше «Лисицу и барсука», как вчера!
    - Страсть не терпит повторений и нуждается в передышке, - назидательно сказала Мидори.
    - Моя не нуждается!
    Она топнула ногой:
    - Кто из нас учитель дзёдзюцу - ты или я?
    - Одни учителя кругом. Никакой жизни нет, - пробурчал Эраст Петрович, капитулируя. - Ну хорошо. О каком таком прекрасном мы будет говорить всю ночь?
    - Например, о поэзии. Какое поэтическое произведение ты любишь больше всего?
    Вице-консул задумался, а Мидори поставила на столик кувшинчик сакэ и села скрестив ноги.
    - Ну, не знаю... - протянул он. - Мне «Евгений Онегин» нравится. Сочинение русского поэта П-Пушкина.
    - Прочти его мне! И переведи.
    Она положила локти на колени, приготовилась слушать.
    - Но я его наизусть не помню. Там несколько тысяч строк.
    - Как можно любить стихотворение, в котором несколько тысяч строк? И зачем так много? Когда поэт сочиняет длинно, это значит, что ему нечего сказать.
    Обидевшись за гения русской поэзии, Фандорин иронически спросил:
    - А сколько строчек в твоем любимом стихотворении?
    - Три, - ответил она серьезно. - Больше всего я люблю трехстишья, хокку. В них сказано так мало и в то же время так много. Каждое слово на своем месте, и ни одного лишнего. Я уверена, что бодхисатвы говорят между собой одними хокку.
    - Прочти, - попросил заинтригованный Эраст Петрович. - Пожалуйста, прочти.
    Она полуприкрыла глаза и нараспев продекламировала:
    
    Мой ловец стрекоз,
    О, как же далеко ты
    Нынче забежал...
    
    - Красиво, - признал Фандорин. - Только я ничего не понял. Какой ловец стрекоз? Куда он забежал? И зачем?
    Мидори открыла глаза, мечтательно повторила:
    - Доко мадэ итта яра... Как прекрасно! Чтобы до конца понять хокку, нужно обладать особенным чутьем или сокровенным знанием. Если бы ты знал, что великая поэтесса Тиё написала это стихотворение на смерть своего маленького сына, ты не смотрел бы на меня с такой снисходительностью, верно?
    Он замолчал, потрясенный глубиной силы и чувства, внезапно открывшейся в трех простых, будничных строках.
    - Хокку подобно телесной оболочке, в которой заключена невидимая, неуловимая душа. Тайна спрятана в тесном пространстве между пятью слогами первой строки (она называется ками-но-ку) и семью слогами второй строки (она называется нака-но-ку), а потом меж семью слогами нака-но-ку и пятью слогами последней, третьей строки (она называется симо-но-ку). Как бы тебе объяснить, чтобы ты понял? - Лицо Мидори осветилось лукавой улыбкой. - Сейчас попробую. Хорошее хокку похоже на силуэт прекрасной женщины или на искусно обнаженную часть ее тела. Контур, деталь волнуют куда больше, чем целое.
    - А я предпочитаю целое, - заявил Фандорин, положив руку ей на колено.
    - Это потому что ты мальчишка и дикарь. - Веер больно шлепнул его по пальцам. - Человеку утонченному достаточно увидеть краешек Красоты, и его воображение вмиг дорисует остальное, да еще многократно улучшит его.
    - Между прочим, это из Пушкина, - проворчал титулярный советник, дуя на ушибленные пальцы. - А твое любимое стихотворение, хоть и красивое, но очень уж грустное.
    - Настоящая красота всегда грустная.
    Эраст Петрович удивился:
    - Неужели?
    - Есть две красоты: красота радости и красота печали. Вы, люди Запада, предпочитаете первую, мы - вторую. Потому что красота радости недолговечна, как полет бабочки. А красота печального прочнее камня. Кто помнит о миллионах счастливых влюбленных, что мирно прожили свою жизнь, состарились и умерли? А о трагической любви сочиняют пьесы, которые живут столетия. Давай выпьем, а потом будем разговаривать о Красоте.
    Но поговорить о Красоте им было не суждено.
    Эраст Петрович поднял чарку и сказал: «Я пью за красоту радости». «А я японка и пью за красоту печали», - ответила Мидори и выпила, он же не успел.
    Ночь разорвал бешеный крик: «ЦУМЭ-Э-Э!!!». Откликом ему был рев, исторгнутый множеством глоток.
    Рука Фандорина дрогнула, сакэ пролилось на татами.
    
    Дрогнула рука,
    Вино пролилось на стол.
    Злая примета.
    
    

Большой костер

    
    Редко, но бывает, что встретится женщина, которая сильнее тебя. Тут так: не пыжиться, не выпячивать грудь, а наоборот - прикинуться слабым, беззащитным. Сильные женщины от этого тают. Сами всё сделают, только не мешай.
    В деревне проклятых синоби имелся всего один предмет, представляющий интерес для ценителя женственности, - семнадцатилетняя Эцуко. Конечно, не красавица, но, как говорится, на болоте и жаба принцесса. Прочее женское население Какусимуры (название для деревни Маса изобрел сам, потому что синоби ее никак не называли) состояло из старой ведьмы Нэко-тян (тоже еще кошечка! ), беременной жены рябого Гохэя, одноглазой Саэ и пятидесятилетней Тампопо. Две сопливые девчонки, девяти и одиннадцати лет, не в счет.
    Первый день Маса к намеченной добыче не приближался - поглядывал издалека, составлял план действий. Девушка была славная, вызывающая интерес. Работящая, ловкая, певунья. Ну и вообще любопытно - как оно там у итиноку, женщин-ниндзя, всё устроено. Если она может в прыжке три раза перевернуться или взбежать по стене на крышу (он сам видел), то какие же фокусы выделывает в минуты страсти! Будет что вспомнить, о чем людям рассказать.
    Сначала, конечно, следовало выяснить, не принадлежит ли она кому-нибудь из мужчин. Не хватало еще навлечь на себя гнев одного из этих дьяволов.
    Маса посидел часок на кухне у Кошечки, похвалил ее рисовые колобки и всё что надо разузнал. Жених имеется, звать его Рюдзо, очень хороший мальчик, но уже год как учится за границей.
    Вот и пускай учится.
    Теперь можно было браться за дело.
    Пару дней Маса потратил на то, чтобы подружиться с предметом. Никаких томных взглядов, никаких намеков - Будда сохрани. Ей без жениха скучно, он тоже тоскует вдали от дома, среди чужих людей, а возраст у них примерно один и тот же, так неужто не найдется тем для разговоров?
    Понарассказал про йокогамские чудеса (благо Эцуко в гайдзинском городе еще не бывала). Приврал, конечно, но это чтоб интересней было. Потихоньку вывернул на диковинные постельные обыкновения гайдзинов. У девушки глазки заблестели, ротик приоткрылся. Ага! Хоть она и синоби, а кровь-то живая.
    Здесь он окончательно уверился в успехе и перешел к предпоследней стадии - начал выспрашивать, правда ли, что женщины-итиноку вправе свободно распоряжаться своим телом и что самого понятия измены мужу или жениху у них не существует?
    - Разве может изменить какая-то ямка в теле? Изменить может только душа, а душа у нас верная, - гордо ответила Эцуко, умница.
    Ее душа Масе была совершенно ни к чему, вполне хватило бы и ямки. Он немножко поканючил, что никогда еще не обнимал девушку - очень уж застенчив и неуверен в себе.
    - В полночь приходи к расщелине, - шепнула Эцуко. - Я тебя, так и быть, обниму.
    - Это будет милосердный поступок, - кротко молвил он и заморгал часто-часто - от растроганности.
    Место для свидания было выбрано отменное, надо отдать девушке должное. Ночью тут ни души, до ближайшего дома добрые сто шагов. Дозорных в Какусимуре не выставляли - зачем? На той стороне расщелины под землей «поющие доски»: если кто наступит, начинает ухать филин, далеко слышно. В тот-то раз, когда с господином лезли по веревке, и знать не знали, что деревня готова к встрече гостей.
    С Эцуко произошло всё быстро, даже слишком. Изображать неопытного мальчика, чтоб посильней ее распалить, не понадобилось. Так налетела из кустов - прямо с ног сшибла, и минуту спустя уже охала, сопела и вскрикивала, подпрыгивая на Масе, как кошка, дерущая когтями собаку.
    Ничего такого особенного в итиноку не оказалось - девчонка как девчонка. Только ляжки каменные - сдавила так, что на бедрах, похоже, останутся синяки. А выдумки никакой. Нацуко, и та будет поинтересней.
    Эцуко счастливым голосом лепетала что-то, гладила Масу по ежику волос, ластилась, а он не мог скрыть разочарования.
    - Тебе не понравилось? - упавшим голосом спросила она. - Я знаю, я не училась... Дзёнин сказал: «Тебе не нужно». Зато знаешь, как здорово я карабкаюсь по деревьям? Как настоящая обезьяна, Показать?
    - Ну покажи, - вяло разрешил Маса.
    Эцуко вскочила, подбежала к мертвой сосне и, с невообразимой скоростью перебирая руками и ногами, полезла по обугленному стволу.
    Масе в голову пришла поэтическая мысль: живое белое на мертвом черном. Он даже подумал, не сочинить ли хокку про голую девушку на сгоревшей сосне. Уже и первые две строчки сложились - пять слогов и семь:
    
    Черная сосна.
    Трепещущей бабочкой...
    
    Что дальше-то? «Девушка на ней»? Слишком в лоб. «Взлетела вверх любовь»? Это шесть слогов, а нужно пять.
    В поисках вдохновения он перекатился поближе к сосне - вставать было лень.
    Вдруг сверху донесся странный, чмокающий звук. С тихим стоном Эцуко сорвалась с дерева, упала наземь в двух шагах от Масы. Окоченев от ужаса, он увидел, что на белой спине, из-под левой лопатки торчит толстая оперенная стрела.
    Хотел кинуться к ней, посмотреть, жива ли.
    Эцуко была жива. Не переворачиваясь и не поднимая головы, она пнула Масу ногой, так что он кубарем отлетел в сторону.
    - Беги... - донесся сдавленный шепот.
    Но Маса не побежал - ноги дрожали так, что вряд ли сумели бы удержать тяжесть тела.
    Ночь наполнилась шорохами.
    На темном краю расщелины возникли пятна - одно, второе, третье. С того места, где у синоби находился потайной подъемник, на кромку обрыва полезли черные люди. Их было много, очень много. Маса смотрел на них, лежа в высокой траве, и не мог пошевелиться, охваченный ужасом.
    Один из черных подошел к лежащей ничком Эцуко, ногой перевернул ее на спину. Наклонился, в руке у него сверкнул клинок.
    Вдруг девушка приподнялась, раздался хрип, и теперь лежал уже он, а Эцуко стояла с мечом в руке, со всех сторон окруженная таинственными пришельцами. Белая среди черных, пронеслось в голове у Масы.
    Звон металла, ругань, вопли, потом белая фигурка исчезла, а люди в черном яростно, с хрустом, рубили что-то лежащее на земле.
    Маса явственно услышал девичий голос, выкрикнувший:
    - Конгодзё!
    Один из убийц подошел совсем близко. Нарвал пучок травы, стал вытирать лезвие. Слышалось шумное, прерывистое дыхание.
    Тусклый свет луны на мгновение просочился сквозь неплотную тучу, и Маса разглядел капюшон с дырками вместо глаз, патронташ через плечо, черную куртку.
    Люди Дона Цурумаки, вот это кто! По примеру синоби закрыли лица, чтоб не белели в темноте!
    Как им удалось миновать «поющие доски»? Неужто прошли подземным ходом? Но кто им его показал?
    На четвереньках Маса отполз в чащу, вскочил, побежал.
    «Черные куртки» времени зря не тратили. Сзади донеслась приглушенная команда, и палая хвоя заскрипела под быстрыми шагами.
    Скорей к домам, поднять тревогу! Люди Дона не станут разбираться, кто синоби, а кто нет, положат всех подряд.
    Когда до первой из хижин оставалось каких-нибудь двадцать шагов, Масе не повезло - налетел в темноте на сук, разодрал щеку, а самое скверное, что не смог сдержать крика.
    Те, сзади, услышали и догадались, что обнаружены.
    - ЦУМЭ-Э! - рявкнул командный бас. В ответ грянул многоголосый рев.
    - Нападение! Нападение! - заорал и Маса, но почти сразу же заткнулся, поняв, что только зря подвергает себя опасности.
    Атакующие так ревели, так топали, что обитатели Какусимуры не могли этого не слышать.
    Теперь, если хочешь жить, нужно было очень быстро соображать. Поэтому к домам Маса не побежал, спрятался за дерево.
    Полминуты не прошло - мимо пронеслась толпа «черных курток», на бегу рассредотачиваясь полумесяцем, чтобы охватить весь остров.
    Цепочкой, с интервалом в пять шагов, загорелись воткнутые в землю факелы. Огненный пунктир пересек весь лес, от края до края.
    - Огонь!
    Затрещали густые залпы. Было слышно, как пули ударяются в деревянные стены, как с визгом летит щепа.
    Хэ, какая беда! Как спасти господина из этого ада? Сейчас «черные куртки» изрешетят три первых дома, а потом возьмутся за жилище Тамбы.
    В отчаянии Маса заметался между сосен, а сам видел, что ему нипочем не проскочить через освещенную полосу и оцепление.
    Хруст веток. От расщелины прихрамывая бежал человек. Черная куртка, черный капюшон - видно, отстал от своих. Маса налетел на него сбоку, сбил с ног одним ударом, а потом для верности прижал шею упавшего коленом и подождал, пока хрустнет. О шуме можно было не тревожиться - пальба стояла такая, что закладывало уши.
    Содрал с трупа штаны и куртку, надел. Лицо прикрыл колпаком - очень кстати, что люди Дона решили воспользоваться такой полезной штуковиной.
    Пока возился, стрельба закончилась. Насквозь прошитые пулями дощатые стены были все в черных точках, как маковый кекс, которым Масу угощала Нацуко. Светло было, почти как днем - столько вокруг горело факелов.
    Стрелки входили в дома по одному, держа карабины наготове. Потом потянулись обратно - по двое: волокли мертвецов и клали на землю. Командир, наклонившись, заглядывал в лица.
    Маса насчитал девять больших тел и четыре маленьких. Двух взрослых недоставало.
    - Здесь нет Тамбы, - громко сказал командир. - И гайдзина тоже нет. Они в доме, что над пропастью.
    И отошел, но недалеко, всего на несколько шагов.
    Внезапно одно из тел ожило. Мужчина (Маса узнал говорливого, обходительного Ракуду), по-кошачьи выгнувшись, прыгнул командиру на спину, блеснул нож, но предводитель «черных курток» оказался ловок - дернул головой, уклоняясь от удара, опрокинулся назад, покатился по траве. Ему кинулись на выручку со всех сторон, на земле зашевелился бесформенный черный спрут с множеством торчащих рук и ног.
    Пользуясь суматохой, еще одно тело, на сей раз маленькое, тоже зашевелилось. Это был восьмилетний Яити. Он привстал, покачнулся, потом встряхнулся. Двое «черных курток» хотели схватить мальчишку, но он прошмыгнул между расставленных рук, вмиг вскарабкался на дерево.
    - Держи! Держи! - заорали преследователи. Грянули выстрелы.
    Яити перелетел на соседнее дерево, потом на следующее. Перебитый пулей сук обломился в его руках, но чертенок уцепился за другой.
    Тем временем с Ракудой, наконец, покончили. Двое «черных курток» остались лежать на земле. Остальные оттащили мертвого синоби в сторону, помогли своему командиру подняться. Тот сердито оттолкнул услужливые руки, сдернул с головы капюшон. Блеснул револьвер, наставив свое длинное дуло на скачущего по деревьям мальчугана. Дуло описало короткую кривую, исторгло огненный плевок - и Яити камнем свалился вниз.
    Маса так и застыл с разинутым ртом, пораженный не меткостью стрелка, а блеском его гладко обритого черепа. Этого человека он уже видел, несколько дней назад! Бродячий монах, ночевавший в деревенской гостинице вместе со «строительной артелью» Каматы, вот кто это такой!
    И всё стало окончательно ясно.
    Предусмотрительный человек Дон Цурумаки. Не стал полагаться на верного, но недалекого Камату. Приставил к отряду соглядатая, который, не обнаруживая себя, всё высмотрел, всё разнюхал. Видел побоище на горе, приметил, где вход в подземелье, где подъемник... Чистая работа, ничего не скажешь!
    Монах (теперь Маса про себя называл командира «черных курток» только так), видно, побоялся, что кто-то еще из убитых ниндзя оживет. Вынул из ножен короткий меч и принялся за работу. Клинок тринадцать раз поднялся, тринадцать раз опустился. У стены дома выросла пирамида из отсеченных голов, больших и маленьких. С мечом Монах управлялся ловко, чувствовался хороший опыт.
    Перед тем, как приступить к завершающей части штурма, командир велел отряду построиться в шеренгу.
    - Потери пока небольшие, - говорил Монах, пружинисто шагая вдоль строя. - Двоих убила голая девка, двоих - оживший мертвец, один расшибся, сорвавшись с подъемника. Но главная опасность впереди. Будем действовать строго по плану, разработанному господином Сиротой. План хороший, вы сами видели. Господин Сирота предполагает, что дом главаря оборотней полон ловушек. Поэтому - предельная осторожность. Ни шагу без команды. Ясно? - Вдруг он остановился, вглядываясь в темноту. - Кто там? Ты, Рюхэй?
    Поняв, что замечен, Маса медленно шагнул вперед. Что делать? Подойти или пуститься наутек?
    - Все-таки поднялся? Кости не переломал? Ну, молодец. Встань в строй.
    Большинство «черных курток», последовав примеру командира, сняли капюшоны, но кое-кто, благодарение Будде, оставил лицо прикрытым, поэтому никто Масу не заподозрил, только сосед по шеренге покосился и слегка толкнул локтем в бок - но это, надо думать, вместо приветствия.
    - Двадцать человек оцепляют поляну, - командовал Монах. - Держать карабины наготове, не зевать. Если кто-то из синоби попытается прорваться, класть на месте. Остальные со мной, в дом. Не толпиться, в затылок по двое!
    В оцепление Маса не захотел, пристроился к тем, кто полезет в дом, но в первый ряд попасть не вышло, только в третий.
    План штурма, видно, и в самом деле был разработан до мелочей.
    Длинная сдвоенная колонна рысцой добежала до поляны, на краю которой темнело бревенчатое жилище дзёнина. Двадцатка оцепления заняла места по краю поляны, воткнула факелы.
    Остальные, вытянувшись длинной темной змеей, двинулись вперед.
    - Карабины на землю! - приказал командир, не сводя глаз с дома, хранящего зловещее безмолвие. - Обнажить кинжалы!
    Он немного отстал от передних, остановился, словно в нерешительности.
    Не хочет лезть на рожон, понял Маса. И правильно делает. Ракуда (который за свою геройскую смерть наверняка поднялся на следующую ступень в цикле перерождений) рассказывал, что в случае опасности дом господина Тамбы становится похож на ощетинившегося ежа - для этого нужно нажать какие-то секретные рычаги. Времени у обитателей дома было достаточно, так что «черных курток» ждет немало сюрпризов. Передернувшись, Маса вспомнил, как в ту ночь под ним наклонился пол и он ухнул в темноту.
    Монах - человек осмотрительный, тут сильно вперед лезть ни к чему.
    И сразу же, будто в подтверждение этой мысли, началось.
    Не дойдя какого-нибудь шага до крыльца, один из двух передних вдруг исчез. Как сквозь землю провалился.
    То есть, собственно безо всяких «как» - взял и провалился. Сто раз Маса проходил по этому месту, а понятия не имел, что внизу спрятана яма.
    Раздался истошный вопль. «Черные куртки» сначала шарахнулись от зияющей дыры, потом сгрудились вокруг нее. Маса привстал на цыпочки, посмотрел через чье-то плечо вниз. Увидел пронзенное острыми кольями, еще дергающееся тело.
    - Еле удержался, на самом краешке! - дрожащим голосом говорил уцелевший из первого ряда. - Амулет спас! Амулет богини Каннон!
    Остальные угрюмо молчали.
    - Построиться! - рявкнул командир.
    Обходя страшную яму, из которой еще доносились стоны, стали подниматься на крыльцо. Обладатель чудесного амулета вытянул вперед руку с кинжалом, голову вжал в плечи. Миновал первую ступеньку, вторую, третью. Пугливо шагнул на террасу, и в тот же миг из толстого бруса, окаймлявшего навес, выпал изрядный кусок. Глухо шмякнул стоящего по темени - тот без крика рухнул лицом вниз. Из раскрывшейся ладони выскользнул амулет в крошечном парчовом мешочке. Богиня Каннон хороша для женщин и для мирных занятий, подумал Маса. Для мужских дел лучше подходит амулет божества Фудо.
    - Ну, что застыли? - крикнул Монах. - Вперед
Компания Аквамир предлагает палубный настил в Москве.; создание сайтов в саратове