перевод гоблина властелина колец; free web proxies
Легко было верить в это торжество прогресса, находясь в Нью-Йорке, на 15-м этаже небочёса «Баулинг-Грин», где заседал просвещенный форум, но стоило Эрасту Петровичу на миг прикрыть глаза, воскресить в памяти просторы отечества, хмурые лица его обитателей, и сразу возникли нешуточные сомнения. Не прожектерство, не маниловщина ли?
Он списался со старинным петербургским приятелем, который по роду службы был осведомлен обо всех важных государственных начинаниях, спросил его мнения. Получил довольно скептический ответ: да, средства выделены, и немалые; работа началась и движется полным ходом; перспективы, однако, сомнительны. Не вполне ясно, как переписывать, скажем, жителей полуразбойничьих кавказских аулов, или среднеазиатских кочевников, или, того пуще, заволжских да стерженецких раскольников, для которых всякая инициатива власти - конец света и пришествие Антихриста.
Прочтя про раскольников, Фандорин окончательно решил, что должен ехать, причем непременно на русский Север. Захотелось увидеть собственными глазами, как двадцатый век столкнется с семнадцатым, как допетровскую Русь вобьют на холлеритовскую перфокарту. У американской цивилизации есть еще одно замечательное изобретение: познавательный туризм. Вооружившись ваучером от «Кука», разговорником, резиновой ванной и дезинфицирующими таблетками, любознательные янки бесстрашно штурмуют отроги Анд, предгорья Килиманджаро и австралийские пустыни. Турист Э.П.Кузнецов отправился маршрутом не менее экзотичным, но гораздо более комфортным: по железной дороге из Петербурга через Ярославль в Вологду, оттуда на санях по гладкому почтовому тракту, да под теплой медвежьей полостью до уездного Стерженца, ну а куда дальше - это скажет председатель тамошней статистической комиссии, к которому у путешественника имелось рекомендательное письмо.
Дон Кихот Стерженецкий
Однако рекомендация (очень солидная, от того самого приятеля, что принадлежал к числу осведомленных лиц ) не понадобилась. Главный уездный статистик так обрадовался человеку, приехавшему из столицы, что на письмо даже не взглянул.
Алоизий Степанович Кохановский и сам всего год как приехал из Петербурга в эту северную глушь - добровольно, по зову сердца. Был он еще очень молод, без конца цитировал Некрасова и всей душой верил, что земству суждено преобразить Россию.
Город Стерженец был совсем маленький, можно сказать, вовсе и не город, а среднего размера село. Ни одного каменного здания, церковь, и та деревянная.
Но сидя в гостях у Кохановского и слушая, как вдохновенно тот расписывает революционное значение переписи, Эраст Петрович окончательно уверился, что отстал в своем Массачусетсе от жизни, и что представления о родной стране пора менять.
- Перепись - первый шаг к цивилизованию не одного отдельно взятого слоя общества, а всей народной массы! - горячо говорил статистик, размахивая чайной ложечкой. - Воистину Россия - страна огромных, неограниченных возможностей. Как здесь можно развернуться, если не боишься работы! В каком еще государстве человеку моего возраста доверили бы дело такого масштаба? Уездище у нас - больше Бельгии. От края до края 500 верст. Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают. Распишем, всех распишем! И крестьян, и язычников, и мнихов по скитам! Каждого человечка, уж будьте покойны. Размеры, конечно, гигантские плюс адское бездорожье, но и это не беда, коли с умом взяться. Все деревни по берегам рек стоят, а это, доложу я вам, очень дельно придумано. Летом нетрудно доплыть на лодке, а зимой вообще красота - на саночках, как по маслу!
Наблюдать за энтузиастом и его юной женой, завороженно внимавшей оратору, было отрадно. Фандорин даже залюбовался Алоизием Кохановским, который своей худобой, долговязостью и в особенности остроконечной бородкой был вылитый дон Алонсо Кехана, разве что в пенсне.
- А что старообрядцы? - осторожно спросил гость. - Не будет ли с ними т-трудностей?
- Это да, - несколько померк стерженецкий идальго. - Это большая проблема. Завтра намереваюсь отправиться по Выге - река такая, к Белому морю выходит, близ Усть-Выжска. Но я-то отправляюсь не вниз, а в верховья. Все наши раскольники живут там… В декабре уже ездил, но не очень удачно, нужно еще раз. - Он расстроенно подергал себя за бороденку, однако долго предаваться унынию, видимо, не умел - снова оживился. - Ах, какие там люди! Золотые сердца! «В рабстве спасенное сердце свободное - золото, золото сердце народное!» Настоящие былинные персонажи - сплошь Пересветы, Осляби и Микулы Селяновичи. - Тут Кохановский сконфуженно улыбнулся. - Правда, я для них - Тугарин-Змей. Ни одного счетчика завербовать не удалось. Но на сей раз я все предусмотрел, сами увидите. Вы ведь говорили, что желаете меня сопровождать?
- Если п-позволите, - поклонился Фандорин. - Я и мой слуга. Он вас не обременит, совсем напротив.
- Да-да, конечно, очень рад. Я бы и Сонечку взял, она тоже мечтает, - ласково посмотрел статистик на жену, - да нельзя. Раскольники не одобрят.
Очкастую, коротко стриженную Сонечку, курившую папиросу за папиросой, староверы точно бы не одобрили - это было понятно без объяснений.
- Какие у вас основания надеяться, что повторная поездка будет удачнее? - спросил Фандорин.
- Два, и оба стопроцентные, - гордо сообщил Алоизий Степанович. - Во-первых, я получил в губернии портфели для раздачи переписчикам. Дешевенькие, из коленкора, но портфель для крестьянина - это ого-го! Я сильно рассчитываю на этот стимул. Ну а во-вторых, меня будет сопровождать человек, который хорошо умеет разговаривать с крестьянами. Лев Сократович Крыжов, из ссыльных. Временно назначен товарищем председателя статистической комиссии. Необыкновенная, чудеснейшая личность!
По реке
Что господин Крыжов личность необыкновенная, было видно сразу - по обветренному, мужественному лицу, по спокойным глазам, по небрежной ловкости, с которой он управлял обеими повозками: и передней, в которой ехал сам, и задней, где разместился Кохановский с портфелями, чернильницами, переписными листами и прочей канцелярией. Со своей норовистой каурой лошадкой уездный статистик совладать не смог, и на второй версте пути Крыжов отобрал у него вожжи - привязал к задку своих саней. Поразительно, но каурая сразу успокоилась, и охотно бежала сзади, даже не натягивая поводьев. Животные отлично чувствуют, с кем можно артачиться, а с кем нельзя. С Львом Сократовичем явно не стоило.
«Чудеснейшим», правда, товарищ председателя Фандорину не показался. Поскольку повозка Кохановского была перегружена, «турист» и его слуга поместились в передних санях, так что у Эраста Петровича была возможность разглядеть этого человека вблизи.
Крыжову было, пожалуй, лет пятьдесят. По виду обычный крестьянин: в овчинном полушубке, в валенках, перепоясан кушаком, серая борода по-мужицки неухожена, руки грубые, с обломанными ногтями. Но посконность не изображает, говорит по-столичному, без сермяжности. И к народу-богоносцу, похоже, относится без обычных интеллигентских слюней. На вопрос, как он собирается уговаривать раскольников не противиться переписи, товарищ председателя презрительно сплюнул коричневой от махорки слюной.
- «Уговаривать». Эту публику уговаривать - только хуже делать. Припугну как следует: мол, станете упираться - казаки вас насильно пересчитают. Казаков они в жизни не видывали, да у нас в губернии их и нет, но тем оно страшнее. Мужик - дурак. Его, дикаря сиволапого, надо к свету за шиворот волочь, да еще палкой погонять. - Подхлестнул крепкого мохнатого конька, без труда тащившего сани с тремя ездоками, затянулся цигаркой, снова сплюнул.
Впрочем, Лев Сократович предпочитал помалкивать, быть приятным не пытался. На Фандорина с Масой взглянул всего один раз, в самом начале, очень внимательно, и больше головы в их сторону не поворачивал. Так что насчет «чудеснейшего» Алоизий Степанович явно спрекраснодушничал.
День был пасмурный, волглый, чрезвычайно теплый. Сани неслись по твердому, слежавшемуся насту лучше, чем по шоссе. Отправляясь на север, Эраст Петрович готовился к морозам, а угодили в оттепель. Дорожный термометр показывал плюс четыре, с веток капало, из-под снега кое-где выглядывал красивый зеленоватый лед.
Японец, надевший две пары шерстяного белья, ватные штаны, валенки с галошами, волчью шубу и лисий малахай, весь упарился. Наконец, не выдержав, снял шапку, подставил мокрый от пота ежик волос встречному ветерку.
Тут Крыжов, который хоть назад и не смотрел, но, оказывается, все видел, обернулся, вырвал малахай, нахлобучил Масе на макушку и буркнул:
- Скажите вашему калмыку, что он застудит свою глупую башку. На реке это моментально.
- Господин, мне не нравится этот человек, - пожаловался камердинер по-японски, но остался в шапке. - Мне очень жарко, и я сильно сожалею, что не захватил свой веер.
Утешился тем, что достал из кармана леденец и сочинил грустное семнадцатисложное трехстишье:
Гибнуть от жары
Среди льда и снегов -
Адская мука.
Русло реки белой змеей извивалось меж лесистых берегов. Покрытые тающим льдом сучья казались стеклянными, а когда из-за туч на минутку выглянуло солнце, все вокруг заиграло радужными бликами, будто качнулись подвески огромной хрустальной люстры.
Чувствительный к прекрасному японец немедленно откликнулся пятистишьем из тридцати одного слога:
Я спустился в ад,
Чтоб увидеть красоту,
Какой нет в раю.
Скажи, есть ли на свете
Сатори изысканней?
Лев Сократович же по поводу буйства радужных сполохов сказал:
- Чертова иллюминация. Глаза заболели.
До первого староверческого поселения, большой деревни Денисьево, по Выге было 50 верст. Выехали из Стерженца еще затемно, и к полудню две трети пути остались позади.
Не спросив начальника, Крыжов вдруг объявил:
- Привал.
И повернул лошадь к берегу.
Быстро, не сделав ни одного лишнего движения, нарубил сучьев, запалил костерок. Стали пить чай с ромом из общего котелка, а ели всяк свое: статистик жевал малоаппетитные бутерброды с сыром, его помощник грыз какие-то бурые лоскуты - вяленое лосиное мясо, Фандорин с Масой подкрепились рисовыми колобками с сырой рыбой.
Поев, закурили: Крыжов пахучую махорку, Кохановский папиросу, Фандорин сигару, Маса костяную японскую трубочку.
Тут-то впервые и завязалось некое подобие общей беседы.
- Зачем поехали? - спросил Эраста Петровича бывший ссыльный. - Любопытствуете на наших могикан посмотреть? Или по делу?
- Любопытствую.
Как ни странно, но этот короткий и не слишком вежливый ответ грубому Льву Сократовичу, кажется, понравился. Может быть, своей откровенностью?
Второй вопрос был неожиданным:
- Вы какого вероисповедания?
Фандорин пожал плечами:
- Никакого. Всякого.
- Пантеист, что ли? - усмехнулся Крыжов. - Мне, собственно, все равно. Я в Боженьку не верую. А спросил вот зачем. Совет хочу дать. Коли вы по-всякому веровать можете, то побудьте-ка пока старообрядцем. Пускай не шибко богомольным, у городских это часто бывает, но говорите всем, что вы из староверческой семьи. Иначе ничего путного из вашего вояжа не получится. С «табашником-щепотником» никто и говорить не станет. Так что сигарки ваши припрячьте, а как въедем в деревню, перекреститесь двоеперстно, не щепотью. Умеете? Нет, неправильно! Мало сложить средний и указательный, нужно еще из трех остальных «троицу» построить. Вот так, - показал он.
Совет был неглуп. Выпустив последнюю струйку ароматного дыма, Фандорин велел Масе убрать курительные принадлежности на самое дно чемодана.
- Почему местные с вами-то разговаривают? - спросил Эраст Петрович. - Вы ведь раскольником не прикидываетесь?
- Я другое дело. Я ссыльный, а значит, по-ихнему, от царя пострадал. Поэтому мне доверяют и даже на мою махорку не серчают.
- А у меня старообрядчество вызывает восхищение! - воскликнул Алоизий Степанович, которому, видимо, нужно было поминутно чем-то восхищаться. - Это настоящее, исконное русское христианство. И дело не в обряде, а в духе. Православие - вроде департамента при правительстве, служит не столько Богу, сколько кесарю. Что это за Христова вера, если ее кесари поощряют? А раскол от государства держится наособицу. Только такою - нагой, гонимой, бессвященной - и должна быть настоящая вера! Не в пышных храмах она живет, не на епископских подворьях, а в душах. Здешние жители сплошь беспоповцы, сами службы служат, в домашних молельнях. Свободный выбор и радение за свои убеждения - вот что такое староверие!
Его помощник только скривился.
- Косность, суеверие и тупое мужицкое упрямство. Лучше сдохнут, а нового в свою убогую жизнь не пустят. Помяните мое слово, еще дождемся из-за переписи гарей.
- Каких г-гарей? - спросил Эраст Петрович.
- А это когда раскольники сами себя сжигают. Как во времена протопопа Аввакума. Тут по лесам, по скитам не одна тыща народу с молитовкой да песнопением заживо сгорела. И в восемнадцатом столетии, и при Николае Палкине, когда тот начал раскол прижимать. Старики со старухами помнят. Я-то по деревням много езжу, слышу разговоры. Для раскольника переписные листки - Антихристова печать. Знаете, как они говорят? Нечистый перед концом света хрестьянские души считает, чтоб ни одна не спаслась. Ходят кликуши, баламутят народ. Кто призывает в огонь, кто в землю живьем, а самые благостные - запоститься, то есть голодом себя уморить.
- Ну, до этого не дойдет, - махнул рукой Кохановский. - Поговорят и успокоятся. Боюсь только, как бы перепись не сорвали.
- Конечно, успокоятся, - с видимым сожалением признал Крыжов. - Без искры даже сухой хворост не займется. Эх, кабы во времена наших идиотских хождений в народ этакий подарок от властей. Уж мы бы мужичка колыхнули! А так только зря пропали, и какие люди! Один Сергей Геннадьевич всех нынешних эсдеков стоил…
- Кто-кто? - удивился Алоизий Степанович, Фандорин же посмотрел на бывшего ссыльного с новым интересом.
Вопрос так и остался без ответа - Крыжов не слишком церемонился со своим начальником.
Поменяв тему, Лев Сократович спросил, не был ли случайно господин Кузнецов в Москве, когда там на Ходынском поле передавили кучу народу. А когда узнал, что да, был и видел все собственными глазами, принялся жадно выспрашивать подробности.
Фандорин отвечал неохотно - у него с Ходынкой были связаны тягостные воспоминания, но Лев Сократович не отставал и лишь приговаривал: «Хорошо! Ах, как хорошо!»
- Да что ж тут хорошего, п-позвольте спросить? - рассердился наконец рассказчик. - Полторы тысячи убитых, несколько тысяч покалеченных!
- Еще одна пробоина в корабле дураков. Скорей потонет, - отрезал Крыжов и так расстроил этим людоедским высказыванием главного уездного статистика, что тот захлопал ясными, близорукими глазами и ни к селу ни к городу залепетал про погоду:
- Какой тут климат удивительный! Тысяча верст к северу от Москвы, а на десять градусов теплее! Поразительная теплынь! Уже целую неделю держится! Мне рассказывали старожилы, что такого января не бывало с тысяча восемьсот…
- Пора, едем, - прервал его Крыжов, поднимаясь. - Оттепель эта чертова некстати. На реке, где ключи бьют, лед подтаял. Я-то гляжу, куда еду, а если кто спьяну или без понятия, запросто провалится.
И ведь накаркал, недобрый человек.
Катастрофия
Река сузилась, огибая каменный утес, потом снова расправила берега. Мохнатый конек с разбегу вылетел из-за поворота и, всхрапнув, прянул в сторону - Эраст Петрович едва успел ухватиться за край саней, Маса же и вовсе кубарем полетел в снег.
Картина, открывшаяся взору путешественников, была пугающей и в первый миг малопонятной, даже абсурдной.
Под самым обрывом во льду зиял разлом, в котором колыхалась темная вода. Из воды тянулся брезентовый повод, в который изо всех сил вцепился тощий, долговязый человек в черном. Сзади стоял еще один, в таком же одеянии, но низенький и очень толстый - он тянул долговязого за пояс. Эрасту Петровичу эта сцена напомнила народную сказку про репку, лишь внучки да кошки с мышкой не хватало, но многоопытный Лев Сократович сразу понял, в чем дело:
- Тьфу! Болваны долгополые! Упустили под лед и коня, и сани.
Толстый обернулся, увидел людей и жалобно крикнул, налегая на букву «о»:
- Люди добрые! Помогайте, тяните! Катастрофия! Лошадь потонула! Сани! Имущество! Шуба лисья!
Это был священник, причем немалого звания, если судить по богатому золоченому кресту, по щекастой физиономии, по добротной шерстяной рясе. Второй тоже обернулся, разинул рот. Этот был совсем молодой, с жидкой пшеничной бородкой, в огромных стоптанных валенках.
- Дьякон, дурья башка, не выпускай! - накинулся на него толстый, ткнул кулаком в спину. - Тяни ты, тяни! Подсобляй, православные!
Фандорин хотел вылезти из саней, но Лев Сократович остановил его движением руки.
- Давно провалились? - спокойно спросил он.
- Полчаса-то будет, - бойко ответил дьякон, с любопытством разглядывая незнакомцев.
Из вторых саней с причитаниями выскочил Кохановский.
- Отец Викентий! Господи, как же это? Ах, ах! Что же вы, господа, помочь нужно! Это наш благочинный, отец Викентий! Лев Сократович, Эраст Петрович, хватайтесь!
- Бесполезно, - отрезал Крыжов. - Лошадь потопла, а сани мы не вытащим. Отпускай вожжи, дьякон.
Молодой священнослужитель охотно послушался, и повод соскользнул в воду. Благочинный только охнул.
- У меня там сундук! В нем облачение, белье козьего пуха, сорочки! И шуба, шуба! Жарко стало, скинул! Всё ты, Варнава! - замахнулся он на дьякона. - Куда гнал, стручок лузганый? Ныряй теперь, доставай!
Варнава шмыгнул носом и попятился. Лезть в ледяную воду ему не хотелось.
- Не достанет, - сказал Лев Сократович. - Здесь омут, и ключ со дна бьет. Потому и подтаяло. Коль взялись ехать по реке, лед чувствовать нужно… Ладно, господа, время. Нужно в Денисьево засветло попасть.
Он дернул за поводья, отводя лошадь подальше от опасного места.
- Погодите! - возопил отец Викентий. - А мы-то? Мы-то как же? Без средства передвижения, без теплого одеяния!
Но Крыжов был невозмутим:
- Ничего. До деревни двенадцать верст, мороза нет. Дотрусите как-нибудь. Разогреетесь.
- Грешное говорите! - еще пуще взволновался благочинный. - Какое непочтение к особам духовного звания! Я вас не велю к причастию допускать!
- Нно, пошел! - прикрикнул Лев Сократович на замешкавшего конька. - Что мне ваше причастие? Я атеист. Господин Кохановский тоже не из богомольцев. Кузнецов - раскольник. А его азиат, надо полагать, и вовсе барану или верблюду молится.
На помощь священнику пришел гуманный Алоизий Степанович:
- При чем тут религия? Нельзя бросать людей в беде! Мы можем потесниться.
- Вы в статистической комиссии распоряжайтесь, - не поддавался Крыжов. - А на реке уж позвольте мне. Нельзя лошадей перегружать, надорвем. Нам еще до верховьев добираться.
Не уступал и Кохановский. Завязалась дискуссия, сопровождаемая то жалобными, то возмущенными возгласами благочинного. Дьякон-то помалкивал. Шмыгал носом, с любопытством вертел головой, наблюдая за спорящими. Его, в отличие от отца Викентия, перспектива двенадцативерстной пешей прогулки, видимо, не пугала.
- Хорошо! Предлагаю решить вопрос демократическим путем! - предложил Алоизий Степанович. - Думаю, вы, как прогрессивный человек, согласитесь. Проголосуем: брать их с собой или не брать.
- Я за! - сразу крикнул благочинный.
- Церковь выступает против всеобщего избирательного права, - напомнил ему Крыжов. - Так что святые отцы не участвуют. Я - против.
- Я тозе, - решительно поддержал его Маса. - Росядь - дзивое сусетво, ее дзярко. Этот черовек сриськом торустый, - показал он на отца Викентия.
- Не толстый, а тучный, - обиделся тот и горько посетовал. - Эх, господа демократы, нехристю косоглазому электоральные права выделили, а исконных русаков побоку? Доверь вам Русь-матушку! - Он воздел руки к Фандорину. - На вас единственно уповаю! Хоть вы и старой веры, но ведь одному Христу ревнуем!
- П-право, господа, едем. Мы и так потеряли много времени, - примирительно сказал Эраст Петрович. - Чтобы не перегружать лошадей, будем ехать по очереди. Вы, святой отец, пожалуйте в наши сани, а вы, отец дьякон, во вторые. Залезайте под полость, грейтесь. Я пойду рядом, а через версты две п-поменяемся.
- Истинное являете милосердие, - чуть не прослезился благочинный, скорей пролез под медвежью шкуру и тут же сменил тон. - Ну, чего ждем? Трогайте!
Не прошло и десяти минут, как Фандорин горько пожалел о своем человеколюбии. Пока отец Викентий жаловался, как тяжко благочинствовать над округом, где православных почти нет, а сплошь одни раскольники, было еще терпимо, даже познавательно. Но потом у отогревшегося представителя правящей церкви возникла блестящая идея: раз слушателю деваться все равно некуда, не помиссионерствовать ли, не спасти еретическую душу?
На черствого Крыжова он порох тратить не стал, взялся за Эраста Петровича, очевидно, сочтя его самым слабым звеном в цепи иноверцев и атеистов.
- Как вас по имени-отчеству? Из каких же раскольников будете? - вкрадчиво спросил отец Викентий. - Обличье у вас не нашенское.
- Эраст Петрович. Я м-московский, - ответил Фандорин и, вспомнив, что раскольники имеют в Первопрестольной собственное место обитания, прибавил: - Из Рогожской слободы.
- А-а, москвич. То-то я слышу - говор грубый, всё «а» да «а», будто собака лает. Рогожские старообрядцы не то что здешние, вы священство признаете, своего епископа имеете. Начальствопочитание это хорошо, это уже пол-веры. По лицу и манерам вашим, любезный Ерастий Петрович, видно, что человек вы книжный и просвещенный. Как же это вы троеперстие отвергаете? Разве не сказано черным по белому: «Перве убо подобаетъ ему совокупити десныя руки своея первыя три персты, во образъ Святыя Троицы»? А еще дозвольте вас про патриарха Никона спросить, который для ваших единоверцев хуже диавола. Разве не исполнил сей муж задачу великую, государственную, когда сызнова воссоединил все церкви византийского корня, да привел их под сень московскую? Разве не должны мы, славяне, возблагодарить…
Маса, зажатый в самый угол саней упитанным отцом Викентием, не выдержал и сказал по-японски:
- Садитесь на мое место, господин. Я разомну ноги. - И проворно вылез, отретировался назад, ко вторым саням.
Комментарий священника был таков:
- Не выдержало ухо басурманово благочестивой речи. Тоже еще и об этом задуматься вам не мешало бы. Если нехристю слова мои поперек сердца, значит, они и черту не угодны. А сие, согласно законам логики, означает, что они угодны Господу. Вот и рассудите как умный человек: коли мои слова богоугодны, так, стало быть, в них истина… Я вижу в вашем взоре сомнение?
- Нет-нет. Мне просто нужно сказать два слова г-господину Кохановскому, - пробормотал Эраст Петрович и тоже отстал, прибился к задним саням.
Там, оказывается, тоже говорили о божественном.
- Красота-то, красота какая! - восхищался дьякон. - Как это люди есть, кто в Бога не верует? Видал я на картинках творения прославленных художников. Отменно хороши - нечего сказать. Но что их творения, хоть бы даже самого господина Айвазовского, против вот этого? - обвел он рукой берега, реку, небо. - Как лужица малая против океана!
- Это верно, это вы замечательно верно сказали! - признал Кохановский.
- То-то что верно. - И Варнава запел звонким дискантом 23-ий псалом. - «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и все живущие на ней! Той на морях основал ю есть и на реках уготовал ю есть!»
Маса припустил обратно к первым саням. От поспешности и непривычки к валенкам споткнулся, еле удержался на ногах, и дьякон, оборвав пение, заливисто расхохотался - так развеселил его неуклюжий инородец.
Вдали, над высоким берегом, показались дома деревни Денисьево: большущие, с крошечными резными оконцами. Из труб к небу тянулись белые столбы дыма.
Внезапно передние сани остановились - возница резко натянул поводья.
- Кохановский, слышите? - крикнул Лев Сократович, приподнявшись на облучке. - Собаки воют. Странно.
Позор на всю Европу
И действительно, по всей деревне, словно сговорившись, выли псы. Никаких других звуков не было: ни голосов, ни шума работы - лишь унылый, безутешный хор собачьей тоски.
- Что у них там стряслось? - недоуменно спросил Крыжов, трогая с места. - Померли, что ли?
Нет, не померли.
Когда сани подкатили к околице, из ближнего дома выскочила старуха и, мелко семеня, побежала куда-то по улице. На приезжих не оглянулась, что для жительницы захолустной деревни было удивительно.
Лев Сократович окликнул ее:
- Эй, старая!
Но бабка не остановилась.
Тогда Кохановский соскочил с облучка, бросился вдогонку.
- Почтеннейшая! Мы из уезда, по поводу переписи! Где бы найти старосту?
При слове «перепись» старуха наконец обернулась, и стало видно, что ее лицо искажено то ли горем, то ли страхом. Она перекрестилась двумя пальцами, громко пробормотала: «Тьфу на тебя!» и, не ответив, юркнула за угол ближайшего дома.
- Что за черт, - растерянно пролепетал Алоизий Степанович.
Фандорин с интересом рассматривал поселение.
Староверческая деревня была очень мало похожа на обычные, среднерусские. Во-первых, впечатлял размер построек. Даже зажиточные крестьянские семейства где-нибудь на Рязанщине или Орловщине не имеют таких домов: высоченных, в два - два с половиной этажа, с десятком окон по фасаду, а на некоторых поверху еще и резные балкончики. Во-вторых, совсем не было заборов. Сосед от соседа здесь не отгораживался. А больше всего поражала опрятность и ухоженность. Ни покосившихся крыш, ни куч мусора, ни кривых сарайчиков. Всё добротное, крепкое, аккуратное. Из-за затянувшейся оттепели снег на улице почти всюду потаял, но раскисшая грязь была присыпана желтым песком, и полозья скрипеть скрипели, но не вязли, не застревали. Ближе к центру дома стали еще лучше - на каменном подклете, с кружевными занавесками на окнах.
- Почему эта деревня такая богатая, господин? - спросил Маса.
- Потому что здесь никогда не было помещиков. Кроме того, приверженцы этой веры не пьют водки и много работают.
Японец одобрил:
- Хорошая вера. Похожа на секту Нитирэн. Такая же дисциплинированная. Смотрите - все собрались на площади. Наверное, какой-нибудь священный праздник.
Эраст Петрович повернул голову и, действительно, увидел впереди подобие небольшой площади, на которой густо стоял народ. Все столпились перед домом с червленой крышей и нарядно проолифенными стенами. Сквозь тихий гул мужских голосов пробивались бабьи причитания и плач.
- Фуражки понаехали, - объявил Крыжов, встав на облучок и глядя поверх голов. - Стряслось у них тут что-то. А ну, блюстители веры! - крикнул он на задних. - Расступись! Дорогу начальству!
В толпе заоборачивались. Увидели городских людей, попа в черной рясе и быстро, словно боясь запачкаться, шарахнулись в стороны. Открылся проход, по которому вылезшее из саней «начальство» двинулось вперед.
У деревенских на лицах появилось одинаковое выражение - смесь настороженности и брезгливости. Когда отец Викентий, важно переваливавшийся с боку на бок, задел рукавом рясы белобрысого мальчонку, мать подхватила малыша и прижала к себе.
Наконец, пробились к дому.
Обособленно от всех, словно по ту сторону невидимого барьера, стояла небольшая группа людей: двое в форме и еще двое одетых по-городскому.
- Это наш исправник, - на ходу пояснил Эрасту Петровичу статистик, показывая на мужчину, вытиравшего платком распаренную лысину. - А в черной шинели - Лебедев, следователь. Раз приехал в Денисьево - значит, преступление, и нешуточное… Приветствую вас, Христофор Иванович! Что здесь такое?
Следователь оглянулся.
- Алоизий Степанович? По переписным делам пожаловали? Ох, не ко времени.
- Да в чем дело?
Казенные люди поздоровались с председателем за руку, к священнику подошли под благословение, Эрасту Петровичу вежливо кивнули, но и только - похоже, им сейчас было не до представлений. Двое штатских сосредоточенно что-то обсуждали вполголоса, на вновьприбывших едва посмотрели.
Куда-то исчез Лев Сократович. Только что был рядом, и будто сквозь землю провалился. Фандорин оглянулся, но и в толпе Крыжова не углядел.
- Выкинули фортель раскольнички, - злым тоном начал рассказывать следователь Лебедев. - Целая семья заживо в землю закопалась. Муж, жена, младенец восьми месяцев… Будет теперь шуму! А еще называем себя просвещенной страной. Позор на всю Европу!
- Как закопалась? - охнул Кохановский. - Неужто из-за переписи!?
- Разумеется. Напугались, болваны. Откапываем вот. Один труп уже достали…
Дьякон Варнава всхлипнул и перекрестился. У благочинного же известие вызвало странную реакцию: он причмокнул толстыми красными губами, азартно раздул ноздри и, попятившись, скрылся в толпе, только высокая фиолетовая камилавка закачалась над головами.
Но поведение священника сейчас занимало Фандорина меньше всего. До двадцатого века оставалось три года, а здесь, на северо-востоке европейского континента кто-то живьем лег в могилу, испугавшись переписи! Слухи слухами, вот ведь и Крыжов предупреждал, но поверить, что такое произойдет на самом деле, было невозможно.
- Может быть, есть какая-то иная п-причина? - спросил он у следователя.
Тот лишь рукой махнул.
- Какая еще «иная»! Сверху над миной записочка лежала. Можете ознакомиться. - И вынул из портфеля аккуратно сложенный листок.
При чем здесь «мина», Фандорин не понял, а спросить не успел - следователя отозвал исправник.
Зато откуда ни возьмись появился Лев Сократович. Лицо у него было напряженное, хмурое, движения резкие.
- Все выяснил, - сообщил он, нервно потирая руки. - Поговорил со стариками. Ужас, средневековье. В Денисьеве первое сообщение о переписи восприняли сравнительно спокойно. Деревня богатая, все поголовно грамотные. А недавно вдруг ни с того ни с сего будто пожар какой - только о конце света и говорят. Мол, доподлинно разъяснилось - недели две осталось, не более, а там явится Антихрист. Кто сам себя не спасет, тому гореть в геене огненной. И началось. Кто плачет, кто молится, кто с родственниками прощается. Староста - умный мужик. Ходил по домам, говорил: «Не торопитесь, и на Антихриста управа сыщется, Господь знак даст». Многих убедил обождать. Но не всех. Савватий Хвалынов, первый деревенский плотник, решил по-своему. Шесть дней назад с женой и ребенком залегли в мину. Это такой земляной склеп, по сути дела могила. Так самозакапывались святые старцы во время гонений против раскольников. Обряжались в саваны, залезали в нору, вход за собой заваливали и лежали там во тьме, жгли свечки и пели, сколько хватало воздуха. В здешних местах еще осенью, как первый слух о переписи прошел, все кинулись тайные мины рыть. У наших чиновных умников считалось, что раскольники хотят просто попугать власть - чтоб отступилась со своей «антихристовой затеей». Вот вам и «попугать»…
- Плотник с семьей залегли в мину шесть д-дней назад?! Почему же откапывают только сейчас?
- Староста попробовал - не дали. Тяжкий грех - мешать «спасению». Но и под суд старосте тоже неохота. Вчера исхитрился, тайком послал в уезд сына, с предсмертной запиской, которую оставил плотник. Вот власти и примчались, да что проку…
Эраст Петрович развернул желтоватую страничку, исписанную старинными буквами, как в древних книгах.
Текст был такой:
«Ваш новый устав и метрика отчуждают нас от истинной христианской веры и приводят в самоотвержение отечества, а наше отечество - Христос. Нам Господь глаголет во святом Евангелии своем: „Всяк убо иже исповестъ Мя пред человеки, исповем его и Аз пред Отцем Моим, иже на небесех, а иже отвержется Мене пред человеки, отвергуся его и Аз перед Отцем Моим, иже на небесех“. Посему отвещаем мы вам вкратце и окончательно, что мы от истинного Господа нашего Исуса Христа отвержения не хощем, и от Христианской веры отступити не желаем, и что Святые Отцы святыми соборами приняли, то и мы принимаем, а что Святые Отцы и Апостолы прокляли и отринули, то и мы проклинаем и отрекаем. А вашим новым законам повиноваться никогда не можем, но желаем паче за Христа умерети».
Кохановский, заглядывавший через плечо Фандорина, страдальчески воскликнул:
- Да при чем же здесь отвержение от Христа? Какой-то «устав» придумали! Чудовищное недоразумение! Я же сам был здесь в декабре, всё подробнейше…
- П-плотник что, был книгочеем? - спросил Эраст Петрович, перебив эмоционального статистика. - Цитирует церковнославянское Евангелие, и почерк почти каллиграфический.
- Здесь в каждом доме старые книги есть, переписанные от руки. - Крыжов с интересом рассматривал записку. - Ишь ты, «повиноваться вашим законам не можем». Вот это дело.
Из глубины двора вышел молодцеватый полицейский урядник в перепачканной землей шинели.
- Ваше благородие! - откозырял он исправнику. - Кажись, всех достали. Хорошо теплынь, земля оттаяла, а то б дотемна провожжалися. Пожалуйте.
Чиновники пошли первыми, остальные следом. Эраст Петрович услышал сзади странное шарканье. Оглянулся - вздрогнул. Вся масса крестьян ползла на коленях, один замешкавшийся Маса торчал столбом меж бабьих платков и обнаженных мужских голов. Камердинер беспокойно заозирался и тоже бухнулся на карачки. Этикет японской вежливости предписывает не выделяться из толпы, ибо «торчащий гвоздь бьют по шляпке».
Проворней всех передвигался лысый, бородатый мужичонка, в отличие от остальных, одетый в рванье. На голых ногах вместо обуви два куска бараньей шкуры, кое-как обвязанных веревками.
- Бее, бее! - дурашливо заблеял блаженный, выползая вперед. - Посторонися, табашники! Овцы Божий на заклание грядут! Бее! Все закопайтеся, братие! То-то Сатане кукиш покажете! То-то ему, псу, досада будет!
Он затряс тяжелым железным крестом, свисавшим с грязной шеи, залаял по-собачьи, и Фандорин, поморщившись, ускорил шаг.
Ретро - это мир. Всё о ретро. Indie и Old School. Ретро! Мир ретро. Ретро - это жизнь.; фбс поставки в Москве. Предыдущая страница 22 Следующая страница
|
