good news; торшеры люстры бра продажа
Во дворе кучами лежала разрытая черная земля. Угрюмые мужики с лопатами в руках кучкой стояли поодаль, а представители власти и двое незнакомых господ в штатском молча рассматривали что-то, лежащее на большой расстеленной рогоже.
Сзади взметнулся пронзительный женский голос:
- Блаженно преставилися, душу свою спасли! А мы, грешные, погибли-и-и!
Один из штатских, бородач в бобровом картузе, обернулся и громко, с оканьем, сказал:
- Блаженно? Поди-ка, дура, сунь нос. Полюбуйся.
Да уж, на блаженно преставившихся покойники были непохожи. У мужчины лицо посинело от мук удушья, женщина держала во рту изгрызенную кисть руки, а еще над трупами успели потрудиться черви - спасибо оттепели…
Фандорин с содроганием отвернулся. На его спутников кошмарное зрелище тоже подействовало. Дьякон Варнава плакал навзрыд. Алоизий Степанович сделался белее снега, закачался и упал бы в обмороке, если б его не подхватил помощник.
- Смотрите, смотрите! - яростно закричал господин в бобровом картузе на деревенских. - И вы бы этак валялись! Вот до чего дикость и дурь доводят!
Поперхнулся от гнева, закашлялся. Его, впрочем, не слушали. Крестьяне поднялись с колен, обступили тела и молча смотрели.
Один лишь юродивый завертелся волчком, затрясся в корчах, схватил зубами ком земли, с лиловых губ потекла грязь и пена.
- Уберите вы этого калеку! - раздраженно оглянулся исправник. - Работать мешает!
Урядник хотел оттащить припадочного, но высокий седой старик с медалью на груди (должно быть, староста) удержал служивого за плечо:
- Не тронь. Это Лавруша, святой человек. По деревням ходит, за людей молится. Ништо, поорет да утихнет.
Взяв себя в руки, Фандорин подошел ближе к покойникам. Присел на корточки, приподнял твердую, будто высеченную из льда руку главы семейства. Кисть была такая, как положено плотнику - с грубыми, мозолистыми пальцами. Такими каллиграфических букв не выпишешь.
- Что это такое? - спросил Эраст Петрович, показывая на торчащий из земли деревянный кол - довольно толстый, но стесанный к концу.
- Не знаю, - хмуро ответил стоящий рядом Крыжов. - Как устроена мина, мне неизвестно. Знаю лишь, что смерть в ней может быть «тяжкая» или «легкая». «Тяжкая» - это от медленного удушья. Она считается более почтенной. А «легкая» - когда землей заваливает. У этих, похоже, «легкая» была. - Он передернулся, глядя на страшные лица мертвецов. - Какая ж тогда «тяжкая»?
В яме рылся урядник - он уже и сюда поспел. По всему видно, человек это был ловкий, расторопный и времени попусту терять не привык. Подобрал огарок свечи, надорванную иконку.
- Ваше благородие, гляньте-ка!
Он извлек из-под сырых комьев какой-то листок с такими же, как в предсмертной записке, письменами.
Исправник скривясь взял грязную бумажку. С трудом прочел:
- «А в ино время спасался аз в обители некой, старинным благочестием светлой…» Опять раскольничья чушь. Всё, Одинцов, хватит в мусоре копаться! И так ясно. - Скомкал листок, швырнул наземь. - Трупы пусть тащат в сани, повезем в город.
В толпе глухо загудели.
- Куды в город? Глумиться над телами христианскими? На поганом кладбище никоньянском зарыть?
Откуда ни возьмись вынырнул благочинный.
- Ишь чего захотели! - замахал он на раскольников. - На кладбище! Да кто дозволит самоубийц в освященной земле хоронить? На Божедомке закопают.
Тут гул голосов сменился тяжелым, грозным молчанием. Рослые бородатые мужики в длинных поддевках, в допотопного шитья кафтанах плечо к плечу двинулись на городских.
- Тела не выдадим, - твердо сказал староста, выходя вперед. - Похороним честью, по своему обычаю.
Он подошел вплотную к начальству и шепнул:
- Уезжали бы вы, господа. Как бы греха не вышло.
Весь налившись багровой краской, исправник погрозил старообрядцам кулаком:
- Но-но, вы глядите у меня! Хотите, чтоб воинская команда приехала - следствие вести и перепись проводить? Я вам это устрою!
- Не нужно команды, - все так же тихо попросил староста. - Если кто для допроса понадобится - пришлю. И счетчиков для переписи дам. Дайте только народу охолонуть малость.
- В самом деле, Петр Лукич, едемте, - зашипел следователь, нервно поглядывая на мужиков. - Рожи-то рожи! Воля ваша, а я тут на ночь не останусь. Лучше в темноте поеду.
Исправнику и самому не терпелось поскорей унести ноги из негостеприимной деревни, но и лица терять он не хотел.
- Мы с господином Лебедевым уезжаем в Стерженец, будем разбирать ваше дело! - зычно крикнул он. - Здесь останется урядник Одинцов, слушать его во всем!, Если что - ответите за безобразия совокупно, по полной строгости!
Но следователь уже подталкивал его локтем. Бочком, бочком представители власти обошли мрачную толпу и поспешно удалились в сторону площади. Так торопились, что даже не забрали у Фандорина следственный документ - страничку с предсмертным посланием.
- Господа! И меня возьмите! - всколыхнулся благочинный. - У меня по дороге приключилась катастро… Господа!
Он подобрал полы рясы, кинулся догонять, но осмелевшие жители Денисьева уже заняли весь двор, обступая мертвецов кругом.
Отец Викентий побежал в обход дома, всё призывая уездных правоохранителей обождать, но поздно - с площади донесся удаляющийся перезвон колокольцев.
Санитарно-эпидемический отряд
Но отец Викентий напрасно испугался. Ничего страшного не произошло. Наоборот, после ретирады представителей власти напряжение заметно спало. В толпе никто уже не сжимал кулаки, в первые ряды протиснулись женщины, и опасная тишина сменилась вздохами, жалостными причитаниями, плачем. Юродивый уже не дергался, не грыз землю - он подполз к мертвому младенцу и тихо, безутешно подвывал.
Маса совал бледному Алоизию Степановичу ватку с нашатырем. Варнава, всхлипывая, бормотал молитву. Крыжов помогал уряднику, натягивавшему поверх тел покров из небеленого холста.
Фандорин же внимательно прислушивался к разговору бобрового картуза со вторым незнакомым господином, будто только что перенесшимся в эту лесную глушь прямо с Невского проспекта, такой он был не по-здешнему холеный, чисто выбритый, в золотых очках и каракулевой шапке пирожком.
- Эх, головы столичные, ведь предупреждал, в колокола бил - не послушали, - горько сетовал очкастый собеседнику.
Эти-то слова и привлекли внимание Эраста Петровича.
- Читал вашу статью, читал. Даже в своей газете перепечатал, - откликнулся картуз - высокий, статный мужчина лет тридцати пяти, с ухоженной светлой бородкой. - Но ведь у нас на Руси, сами знаете, пока гром не грянет, мужик не перекрестится.
- А я не для мужиков писал, - желчно вставил бритый. - Для лиц, облеченных властью. Слава Богу, в научных кругах имя мое достаточно известно, могли бы прислушаться к мнению Шешулина. Когда волнения еще только начались, я предсказывал: если не принять меры, возможна психогенная эпидемия с человеческими жертвами! В сентябре еще предупреждал!
Тема разговора настолько заинтересовала Фандорина, что он счел необходимым подойти и представиться. Господин в шапке-пирожке оказался известным петербургским психиатром Шешулиным. Златобородый красавец - вологодским промышленником Евпатьевым. Про него Эрасту Петровичу рассказывали еще в столице: из старинного раскольничьего рода, но прогрессист. Учился в Англии, магистр экономики. Ведет дело по-современному, суеверий не признает и даже издает собственную газету, весьма популярную на русском Севере.
- Как узнал про записку, увязался за чиновниками, - объяснил он. - Горе-то какое! Какой удар для всего старообрядчества! Теперь из-за нескольких умалишенцев все газеты на нас накинутся. Мол, дикари, изуверы… А вот Анатолий Иванович, - кивнул Евпатьев на психиатра, - уверяет, что это цветочки, ягодки впереди. Из самого Петербурга пожаловал, чтоб быть на месте событий.
- Вы п-полагаете, что будут еще самоубийства? - содрогнувшись, спросил Эраст Петрович.
Шешулин снял очки, сдул со стеклышка пылинку.
- Вне всякого сомнения. Моя основная специальность - воздействие внушения на человеческую психику. Мозг не такой сложный механизм, как представляется дилетантам. Как и остальные органы тела, он на сто процентов подвержен внешним влияниям. Опаснейший вид массовой эпидемии - не чума и не холера, а психоз, охватывающий целые слои населения. Вспомните детский крестовый поход. Или средневековую охоту на ведьм. А что такое война, как не психическое заболевание, поражающее целые страны, а то и континенты? Вспомните наполеоновские кампании, когда сотни тысяч, даже миллионы людей без каких-либо серьезных причин кинулись рвать друг другу глотки и жечь города, завалив всю Европу грудами трупов?
- Меня интересуют раскольники и п-перепись, - вежливо, но твердо прервал исторический экскурс Фан-дорин.
- Извольте. В среде старообрядства уже два с лишним века витает идея о скором приходе Антихриста. Эта группа людей, можно сказать, постоянно пребывает в ожидании неминуемого конца света. Вот вам фон заболевания. С Антихристом у староверов ассоциируется государственная власть - еще со времен патриарха Никона и царя Петра. Вот вам объект патологического страха. Известно, что внушению особенно подвержены субъекты с низким уровнем образования и неразвитой индивидуальностью. Таковы большинство здешних лесных жителей: минимальная сумма знаний о внешнем мире, максимальная зависимость от общины. Всё это, так сказать, состав взрывной смеси. Для того чтобы сей порох воспламенился, не хватает малости - горящей искры. Роль искры периодически берут на себя пророки и проповедники, обладающие незаурядным даром внушения. Я специально изучил историю раскола. В этой среде время от времени появляются индивиды, объявляющие, что Антихрист уже грядет. Немедленно срабатывает психологическая цепочка: фон - объект - внушаемость, и люди совершают чудовищные поступки. Бросаются целыми семьями в огонь, топятся или, как здесь, заживо ложатся в могилу. В 1679 году близ Тобольска безумный поп Дометиан уговорил сжечься 1700 человек. Несколькими годами позднее Семен-пророк согнал в огонь население целого города на Ярославщине - 4000 душ. Последний по времени случай самоубийственной эпидемии произошел 36 лет назад в Олонецкой губернии. Там добровольно сожглись пятнадцать человек, в том числе женщины с маленькими детьми. Причина психоза та же - эсхатологические ожидания.
- Прощения просим. Какие-какие ожидания?
Увлеченный лекцией Фандорин не заметил, как к числу слушателей присоединились остальные: пришедший в себя Кохановский, Крыжов, Маса, священник с дьяконом и даже урядник Одинцов. Именно полицейский и спросил про непонятное слово.
- Конца света, - пояснил доктор.
Тут все заговорили разом.
- Господе Иисусе, спаси и сохрани люди твоя, - тоненько, с дрожью в голосе воззвал к небу Варнава.
Алоизий Степанович воскликнул:
- Милостивый государь, то, что вы предвещаете, ужасно!
Причмокивая леденцом, Маса сказал по-японски:
- То же самое было в эпоху Канъэй, когда Токугава Иэмицу приказал христианам острова Кюсю отказаться от их веры.
Промышленник Евпатьев желал знать:
- Коли вы так научно, по-медицински все трактуете, так у вас, верно, и рецепт есть? Как остановить поветрие?
- Дык, стало быть, завелся какой-нито змей, кто народ баламутит? - грозно сдвинул белесые брови полицейский.
А Эраст Петрович выждал, пока все выскажутся, и обратился к Кохановскому:
- Алоизий Степанович, нам задерживаться в Денисьеве незачем. Староста обещал, что счетчики будут. Едемте д-дальше, в следующую деревню.
- Браво, Кузнецов! - тряхнул кулаком Евпатьев. - Вот вам и рецепт! Нужно проехать по всем староверческим селениям, потолковать со стариками. У меня в санях «кодак». Пока не стемнело, сфотографирую трупы во всей красе. Буду показывать. Отпечатки сделать негде, ну да ничего. На стеклянной пластине еще страшней смотреться будет, чем на фотокарточке! Поедете, Анатолий Иванович?
- Разумеется. - Доктор Шешулин улыбнулся. - Санитарно-эпидемический отряд? Неплохая идея.
Урядник поправил шапку, из-под которой свисал лихой чуб.
- Я тоже поеду. Пресечь надо. Сыскать смутьянов и заарестовать. Не дозволю на своей телитории безобразию творить!
Промышленник, очевидно, знавший полицейского, сказал:
- С тобой, Одинцов, никто говорить не станет. Да и нам помешаешь. Сам знаешь, для здешних отступник хуже бритоуса.
- А вы мне, Никифор Андроныч, не указуйте, - набычился Одинцов. - Я не вам, я казне служу. И разрешениев ваших мне не требуется. Слава Богу, свою упряжку имею.
- Пускай едет, - вступился психиатр. - Если эпидемия примет угрожающие размеры, возможно всякое. Вооруженный полицейский пригодится.
- И меня возьмите, - попросил отец Викентий. - Немилосердно поступите, если духовных особ в раскольничьем гнезде покинете. Имею опасение, как бы через их злосердие не лишиться живота своего.
И приложил ладонь к своему весьма изрядному чреву. Эта просьба Фандорина удивила. Всего несколько минут назад, перед тем, как подойти к Евпатьеву и Шешулину, он видел, как священник вполне мирно беседует со старостой и еще несколькими стариками. Те кивали, то ли с чем-то соглашаясь, то ли принимая слова соболезнования. Фандорин еще порадовался за благочинного: все-таки не пень бесчувственный, а служитель Божий, способен и на сострадание.
- Ну уж вы-то, батюшка, нам в отряде совсем ни к чему, - почтительно возразил Шешулин. - Лишний раздражитель для и без того воспаленной психики.
Отец Викентий воздел палец:
- Грех вам, представителю гуманной медицинской профессии. Сказано: «Грядущего ко мне не изжену». Бросите меня на погибель, возопию и следом побегу. То-то вам стыд будет!
- В самом деле, как их тут оставишь, - вздохнул Фандорин. - А что до раздражителя - уж всё одно. Где п-полицейский, там и поп. Едемте, господа. Время дорого.
Разговоры и песни
Передвигаться по реке ночью оказалось ничуть не труднее, чем днем. Едва Денисьево скрылось за изгибом русла, начало смеркаться, но полной темноты так и не наступило. Погода менялась. Тучи растаяли, в небе проглянули звезды, и белый путь, замкнутый меж черных берегов, был отлично виден. Оттепель закончилась, воздух с каждой минутой делался все морознее, снег вкусно хрустел под копытами лошадей, под санными полозьями.
Ехали так.
Впереди, как самый бывалый, Лев Сократович, к которому сел доктор Шешулин. У Анатолия Ивановича было свое транспортное средство - щегольская тройка, нанятая столичным жителем еще в Вологде, вместе с ямщиком. Но ямщик в Стерженце запил, и до первой раскольничьей деревни психиатра довез денисьевский крестьянин, возвращавшийся домой. Сам Шешулин с тройкой бы не справился. Она по местным условиям была, собственно, и ни к чему. Все стерженецкие ездили на одном коне или, самое большее, одвуконь - так легче пробираться по узким дорогам, а лошади здесь, на севере, хоть и невидные собой, но тягластые, выносливые и привычные к холоду. Ямщицкая же тройка бежала неровно, оступалась, да и сами розвальни были плохо приспособлены для долгих переездов - разболтались, иззанозились и скрипели, как несмазанные ворота. Правил тройкой Варнава, пассажиром при нем усадили японца.
Второго священнослужителя пристроили к доброму Алоизию Степановичу - на «прицеп» за крепким возком промышленника Евпатьева.
Замыкал экспедицию урядник Одинцов на легких санках с широкими, как лыжи, полозьями, годными для езды и лесом, и полем.
Эраст Петрович пока что ни к кому садиться не стал, решил устроить моцион - пробежать верст пять-десять на своих двоих. Скинул шапку, полушубок и, с наслаждением вдыхая чистый морозный воздух, отмахивал сбоку ровной невесомой побежкой, которой научился давным-давно в Японии.
Снег на льду был твердый и слегка пружинил под ногами, как разогретый асфальт на августовском Бродвее. Иногда Фандорин делал рывок, обгоняя санный поезд, и тогда казалось, что он в этом бело-черном мире совсем один: только снег, лес да кантовское звездное небо над головой.
Пробежит так какое-то время и замедляет ритм, отстает.
Дело в том, что, не сев в сани, Эраст Петрович кроме гимнастики преследовал еще некую цель. Ехать в одной из повозок значило обречь себя на общение только с одним спутником, а чутье подсказывало, что нужно присмотреться ко всем членам «санитарно-эпидемического отряда», и чем скорее это произойдет, тем лучше. Не то чтобы выстраивалась какая-то версия или гипотеза, пока не с чего, но своим внерациональным побуждениям Фандорин привык доверяться. Одиночный способ перемещения давал полную свободу маневра, можно было попеременно соседствовать с каждым из экипажей.
Ездоки санного поезда предавались двум извечным российским удовольствиям - дорожному пению и дорожной беседе. Эрасту Петровичу подумалось: уж не из этого ли корня произрастает вся отечественная словесность, с ее неспешностью, душевными копаниями и беспредельной раскрепощенностью мысли? Где еще мог почувствовать себя свободным житель этой вечно несвободной страны? Лишь в дороге, где ни барина, ни начальника, ни семьи. А расстояния огромны, природа сурова, одиночество беспредельно. Едешь в телеге, почтовой карете или, того лучше, в зимней кибитке - сердце щемит, мыслям привольно. Как человеку с человеком по душам не поговорить? Можно откровенно, можно и наплести с три короба, ибо главное тут не правдивость, а обстоятельность рассказа, потому что торопиться некуда. Иссякнут темы для разговора - самое время затянуть песню, и тоже длинную, протяжную, да с немудрящей философией: про черного ворона, про двенадцать разбойников или про догорающую лучину.
В первых санях не пели - не та подобралась компания. Здесь разговаривали об умном. На Фандорина взглянули мельком и продолжили заинтересованную беседу.
- Что человек - не шибко сложная социальная машина, это мне давно понятно, - покачивал головой Крыжов. - Но ваша идея о биологической машине для меня внове. Это очень, очень любопытно. Да только не заносит ли вас?
- Нисколько, - отвечал доктор Шешулин. - И насчет биомашины это не метафорически, а в самом что ни на есть буквальном смысле. Рацион питания - сиречь поставка извне химического сырья плюс внутриорганическая выработка гормонов полностью определяют и характер, и поступки, и личные качества. Благородный человек - это тот, у кого гормональный баланс хорошо отрегулирован, а с пищей в организм не поступает асоциальных и агрессогенных токсинов. Я, например, никогда не ем свежей убоины - это повышает уровень злости. На ночь никогда не пью чаю, но обязательно съедаю две морковки - помогает мозгу, находящемуся в режиме сна, самоочищаться от депрессии. Хотите, я вам скажу, чем объясняется предрасположенность северорусских старообрядцев к суициду?
Фандорин, собравшийся было отстать от передних саней, решил повременить - захотелось услышать ответ.
- Чем же? - хмыкнул Лев Сократович.
- Тем, что в их рационе много сырой рыбы. Строганина, которую они тут поедают в огромных количествах, хорошо стимулирует работу сердца, но в то же время замедляет выработку витапрезервационного гормона - это мой собственный термин. Я впервые описал витапрезервационный гормон в своей работе «Некоторые особенности функционирования гипофиза в свете новейших биохимических открытий». Статья имела огромный резонанс. Не читали?
Крыжов покачал головой.
- А вы, господин Кузнецов?
- Не имел удовольствия, - вежливо ответил Эраст Петрович, замедлил бег и десять секунд спустя естественным образом оказался подле вторых саней.
Там шла дискуссия до того оживленная, что вынырнувший из темноты Фандорин остался незамеченным.
Дьякон обеими руками натягивал вожжи, придерживая коренника, который все норовил догнать передние сани, но смотрел при этом не вперед, а назад, на японца.
- И что же, коли живешь по-божески, сызнова народишься в более высоком звании? Так по-вашему выходит? - заинтригованно выяснял он у Масы. - К примеру, я рожусь не дьяконом, а протоиереем, да? Ежели же и в протоиереях себя не уроню, то потом махну прямо в епископы? - недоверчиво засмеялся он.
Про буддийское перерождение душ беседуют, догадался Эраст Петрович. Настала очередь Масы миссионерствовать.
Для начала тот угостил собеседника леденцом, каковых имел при себе изрядный запас.
Потом вкрадчиво посулил:
- Мозьно сразу в епископы, есри отень-отень праведно будесь жичь. А твой поп родится дзябой, это я чебе обесяю.
- Отец Викентий? Жабой? - ахнул Варнава и закис со смеху. Потом смеяться перестал и задумался. - Что ж, и ваша вера тож неплохая, а наша православная все-таки лучше.
- Тем рутьсе? Тем рутьсе? - загорячился Маса.
- А милосерднее. Больше человеку помощи от Бога, особенно если кто слабый. По-вашему как выходит? Коли душой хил и сердцем робок, так до пиявки поганой доперерождаешься. И никто тебя не укрепит, не поддержит - ни Иисус Христос, ни Матушка-Богородица, ни добросклонные ангелы? Страшно так-то, одному. Иисус Христос потеплее Будды вашего будет, с Ним и жить легче, и на душе светлее. Надежды больше.
Японец запыхтел, кажется, не найдясь, что на это ответить. В теологии бывший якудза был не силен.
Почувствовав, что оппонент дрогнул, дьякон перешел в наступление.
- А то покрестились бы? - задушевно сказал он. - Вам бы от того хуже не стало, а мне счастье - живую душу к Христу повернул. Право, сударь, что вам стоит?
- Нерьзя. - Маса вздохнул. - У нас говорят: срузи князю, которому срузир твой отец. А есё говорят: исчинная вера в верносчи.
Тут призадумался дьякон.
Эраст Петрович не стал мешать богословскому диспуту, переместился к третьим саням, евпатьевским.
Это был целый домик на полозьях: обшитый войлоком, с крышей, над которой вился дымок из трубы, а в окошке горел свет.
На облучке сидел кучер в огромной дохе, похожий на меховой шар, и сиплым голосом пел:
Помню, я еще молодушкой была,
Наша армия в поход куда-то шла…
Песня была подходящая, длинная, с романтическим сюжетом: про несбывшуюся любовь меж простой девушкой и молодым офицером.
…Он напился, крепко руку мне пожал,
Наклонился и меня поцеловал,
- с чувством вывел бородач, и тут дверца повозки приоткрылась.
- Эраст Петрович? Не умаялись? Что вы, будто заяц. Не юноша ведь, вон борода наполовину седая. Садитесь ко мне, обогрейтесь, - позвал промышленник.
Фандорин не «умаялся» и уж тем более не замерз, но приглашение принял. Этот человек вызывал у него особый интерес.
Внутри было чудо как хорошо. Сразу видно, что Никифор Андронович часто бывает в зимних разъездах и привык путешествовать с комфортом.
На стенках с двух сторон горели яркие керосиновые лампы, в углу потрескивала углями маленькая железная печка. Больше всего Эраста Петровича поразила внутренняя обивка.
- Это что, горностай? - спросил он, проводя ладонью по белому с черными кисточками меху. Ощущение было такое, будто гладишь по волосам юную и прекрасную деву.
Евпатьев засмеялся, блеснув отличными белейшими зубами.
- Мне еще отец говорил: кто пышно себя подает, тому с кредитом проще. Мы, Евпатьевы, без расчету ничего не делаем.
- П-позволю себе в этом усомниться. Если б ваши предки были столь прагматичны, то давно отказались бы от староверия.
- Ошибаетесь. Купцу да промышленнику в старообрядстве сподручней. - Никифор Андронович весело подмигнул. - Всякий партнер знает, что у старовера слово твердое, а это в смысле того же кредита чрезвычайно полезно. Опять же приказчики и работники не пьют, не воруют. Я вообще пребываю в убеждении, что вся Россия много бы выиграла, если б лицом в нашу сторону повернулась.
Теперь Евпатьев говорил уже без улыбки, серьезно - видно, что обдуманное и выстраданное.
- Петр Первый, сатана припадочный, превратил нас в недо-Европу. Рожа бритая, на пузе жилетка, а как были наособицу, так и остались. Только пить да табак курить приучились. По-своему надо жить - как природа, вера, традиция предписывает. Нечего из себя дрессированного медведя изображать.
- То есть бояться Антихриста и живьем в з-землю закапываться?
Никифор Андронович аж застонал.
- Вот! Того и страшусь! Что все теперь так же говорить станут! Горстка дремучих дикарей всей нашей исконности компрометацию сделает. Будут старообрядчество с изуверским сектантством смешивать! Только знаете, что мне в голову пришло? В эту самую минуту!
Он наклонился к соседу, со лба упала длинная золотистая прядь. Волосы у Евпатьева были ниже ушей и вроде как стрижены по-старинному, в кружок, однако этот фасон почти в точности совпадал с нынешней парижской модой, особенно в сочетании с бородкой а-ля Анри-Катр.
- А может, оно и к лучшему? - глаза промышленника так и загорелись - очевидно, мысль, действительно, осенила его только что. - Главный враг старой русской веры не официальная церковь, той-то общество цену знает. Наша беда - фанатики, беспоповцы, кто не признает священников и всякой организованности. Так что я подумал-то? Не было счастья, да несчастье помогло. Нужно оповестить всю старообрядческую Россию, до чего изуверы людей довели. Многие устрашатся, многие от беспоповства отшатнутся! И оттого наша церковь только укрепится. Организуемся, объединимся - и будет у нас своя иерархия, свой патриарх. Власть перестанет нас опасаться, поймет, что мы государству союзники, потому что люди наши работящи, трезвы и к революциям не склонны. Основа у нас та же, что у английских пуритан, да еще и построже. На таком фундаменте можно крепкое здание построить!
Он говорил так убежденно, так горячо, что Эраст Петрович хоть и был со многим не согласен, но поневоле заслушался. Никифор Евпатьев был похож на старорусского воеводу или витязя - Евпатий Коловрат, да и только.
- И как же вы намерены обратить это несчастье в счастье? - осведомился Фандорин.
- Очень просто. По-современному. Как только доедем до следующей деревни, пошлю гонца в Вологду, в редакцию своей газеты. Пусть мчатся в Денисьево и первыми сделают репортаж о самоубийствах. Именно в той тональности, какую я вам сейчас описал. Перья у моих ребят бойкие, так что статьи перепечатают во всей периодике, и столичной, и провинциальной. Здесь главное - кто первым поспел, да каким взглядом посмотрел. Не по старой вере удар придется, а по беспоповской ереси. Мне Крыжов сказал, вы тоже из наших. Так что вы про мою идею думаете?
- Жарко у вас, - уклонился от ответа Фандорин. - Б-благодарю за приют, но я, пожалуй, разомну ноги.
Снаружи вилась снежная труха - поднимался ветер. Движение поезда замедлилось, так что теперь бежать Эрасту Петровичу не пришлось, хватило быстрого шага.
Евпатьевский кучер закончил прочувствованный сказ про молодушку и тянул песню про замерзающего в степи ямщика - заунывную, как колыбельная.
То ли под ее воздействием, то ли просто укачало, но в следующих санях, привязанных к экипажу Никифора Андроновича, действительно, спали! Глашатай прогресса Кохановский и оплот благочиния отец Викентий, трогательно привалившись друг к другу, вовсю посапывали. Снег присыпал их шапки, посеребрил бороды, но холод и вьюга им были нипочем. Плед, которым они прикрылись, весь побелел и подрагивал на ветру, как парус.
Задерживаться подле сего «Летучего голландца» смысла не было, и Фандорин передислоцировался к последней из повозок, где в одиночку ехал и распевал во всю глотку бравый урядник. У него и песня была бравая, неизвестного Эрасту Петровичу происхождения:
Полюбила девка
Ваню-молодца.
У его усишшы
Ажно в пол-лица.
Сабля с портупеей,
На груди мядаль.
Йэх, заради Вани
Ничаво не жаль!
Увидев Фандорина, служивый прекратил петь и крикнул сквозь посвист метели:
- Эй, господин хороший, спросить жедаю! Вы каких будете и для какой такой надобности в нашу волость пожаловали? Про остальных мне боле-мене понятно, только вот насчет вашей милости сомневаюсь. Я, к примеру, Ульян Одинцов, старший полицейский урядник, государево око на окружные двести верст. А вы кто?
Голос у «государева ока» был звонкий, взгляд острый.
Эраст Петрович ответил в тон:
- Если око з-зоркое, должно само примечать. Раз ты старший урядник, то, наверно, в шестимесячной п-полицейской школе учился? Ну-ка, что про меня скажешь?
Одинцов прищурился, тронул закрученный ус.
- Одеты попросту, но сами из образованных - из купеческого сословия или почетных граждан. Лакей вон при вас татарин. Дале что? Семьи не имеете, потому нет кольца на пальце. Приехали из Москвы - говорите по-московскому. Были на войне, и вас там ранило либо контузило - на словах спотыкаетесь. Дале… Мороз и пешой ход вам в привычку - даже шубы не надели. Я про таких в газете читал. У богатых, кому делать нечего и жены-детей: нету, нынче такая блажь - беспременно хочут до земной маковки дойти. Северный полюс называется. Кто на собаках, кто на лыжах, кто вовсе пешедралом. Вот и вы туда путь держите, через нашу губернию на север, к морю-океану. Как, угадал аль нет?
И победительно посмотрел на Фандорина.
Дедукция стерженецкого Шерлока Холмса лишь на первый взгляд могла показаться бредовой. Немного подумав, Эраст Петрович был вынужден признать исключительную точность формулировки: пожалуй, он и в самом деле всю жизнь пытается «добраться до земной маковки», просто называет это иначе.
- В самую точку? То-то, - важно протянул Ульян Одинцов. - У меня глаз верный. Звать-то вас как?
Фандорин назвался и с улыбкой сказал:
- Ну, а теперь давай я про тебя расскажу. - Присмотрелся к полицейскому получше, вспомнил, как тот себя вел в Денисьеве, да что про него говорили окружающие. - Лет тебе не меньше двадцати восьми, но не больше т-тридцати. Ты местный уроженец. Мужик смелый, независимый, привык жить своей головой. Охотиться любишь, особенно на медведей. Родился в раскольничьей семье, но после перешел в православие. Никто тебя не заставлял, не заманивал, сам решил. Потому что хотел в полиции служить, преступников ловить, а старообрядцу такая служба заказана. Холостой - потому что народ тут сплошь староверы. Девушки на тебя заглядываются, но замуж выйти не могут. Впрочем, одна тебя тайком привечает - вдова или бобылка, - прибавил Эраст Петрович, заметив, как из-под форменной шинели высовывается краешек любовно связанного шарфа. - Что вылупился? Я про тебя, Ульян, еще много чего могу порассказать. Но лучше ты сам. Например, как тебя в прошлом году косолапый чуть не з-задрал.
- Это вы у меня на шее след от когтя разглядели! - догадался урядник и восхищенно покачал головой. - Ну, Ераст - на все горазд! Эх, барин, вам бы не на полюс ходить, дурака валять, а в полиции служить. Большую пользу могли бы принесть. Садитесь, передохните, я рядом пойду.
Поблагодарив, Фандорин сел в сани - почувствовал, что этот Юлиан-отступник хочет ему сказать что-то важное.
- Беду чую, - вполголоса сказал ему Одинцов почти в самое ухо. - Я по деревням, по заимкам по все время ездею. Шуршит народишко. При мне, конечно, ни-ни, но я их, пней лесных, наскрозь прозираю. Ходит кругами какой-то бес, ловит души. Будут и еще мертвые, если вовремя черта этого не выловить. Затем и поехал с вами. Только боязно мне, Ераст Петрович. Не сатаны этого, а что смекалки у меня не хватит. Вы, я вижу, человек ушлый, бывалый. Помогли бы, а? Обождет ваш Северный полюс, никуды не денется. В четыре глаза ловчей выйдет. Что заметите - мне шепнете. А я вам.
- Д-договорились, - кивнул Фандорин, решив, что такой помощник будет ему не лишним.
Сняв рукавицы, союзники скрепили, уговор железным рукопожатием.
В Раю
Было известно, что до следующей деревни по реке сорок пять верст. Крыжов обещал, что к рассвету должны доехать. Метель несколько замедлила скорость движения, на льду кое-где намело заносы, но привычные к зимнему непогодью лошади без труда преодолевали препятствия. Только с капризной губернской тройкой пришлось повозиться - коренник обрезал ногу об наст и захромал. Тем не менее поутру, когда морозное небо посветлело от лучей восходящего солнца, лес на правом берегу расступился, и на небольшой пустоши, окутанная розовой рассветной дымкой, показалась деревня.
- Вот он, Рай, - удовлетворенно констатировал Лев Сократович, в чьих санях досыта набегавшийся Фандорин провел вторую половину ночи (психиатр ушел спать в теплый возок Евпатьева).
Поэтическая метафора в устах циника Крыжова прозвучала несколько неожиданно, но место, действительно, было райское: уютная, круглая поляна, с трех сторон окруженная сосновым бором; широко разлившаяся река - даже зимой этот пейзаж смотрелся идиллически, а уж летом здесь, наверное, был настоящий парадиз.
Когда подъехали поближе, оказалось, что дома в деревне еще нарядней, чем в Денисьеве - с резными ставнями, жестяными флюгерами, разноцветными крышами, что для российской избы уж вовсе невиданно.
Но Крыжов об этой красоте почему-то отозвался неодобрительно:
- Ишь, Рай себе построили. Паразиты!
И объяснил, что Рай - это название селения, а живут здесь люди пришлые, гусляки.
- На гуслях, что ли, играют? - не понял Эраст Петрович.
- Могут и на гуслях, но прозвание не от этого. Здесь живут выходцы с Гуслицы, лет сто уже. Ремесло у них особенное - нищенствуют.
- Как это «нищенствуют»?
- Профессионально. Ходят по всему староверческому миру, а он, как известно, простирается до Австрии и Турции, собирают подаяние. Стерженецких гусляков всюду знают, подают хорошо - они мастера сказки сказывать, песни петь. Большие деньги домой приносят. Это целая философия. Задумывалось когда-то как наука смирения и нестяжательства, но мужик наш - куркуль. Как червонцы зазвенели, про спасение души позабыл. Сидят тут, барыши копят. Вон каких хором понастроили. Но богомольны, этого не отнимешь. Мир для них - ад, свой дом - рай, потому так и деревню назвали. Тут еще вот что любопытно. Побираться ходят только старики и старухи, они и есть главные добытчики. Молодые отсюда ни ногой - запрещено. Должны дома сидеть, хозяйство вести. Пока душой не дозреют, от мирских соблазнов не укрепятся.
- Своеобразный modus vivendi, - пробормотал Эраст Петрович, приподнимаясь в санях и глядя на деревню с все возрастающей тревогой. - Послушайте, а что это на улице пусто? Не нравится мне это. И собак не слышно.
Красноярск нежилое аренда; купить сальвию Предыдущая страница 23 Следующая страница
|
