- Собак гусляки не держат - грех. А почему народу нет, сейчас выясним.
Лев Сократович хлестнул конька, и минуту спустя сани уже катились меж высоких изб в два этажа: на первом - отапливаемая часть дома, так называемый «зимник», наверху - летние комнаты.
- Эй, баба! - окликнул Крыжов женщину, семенившую куда-то с пыхтящим самоваром в руках. - Что у вас, все ли ладно?
- Слава Богу, - певуче ответила та, останавливаясь и с любопытством глядя на приезжих - даже рот разинула.
- А что не видно никого?
- Так воскресение, - удивилась обитательница Рая. - В соборной все, где ж ишшо?
- Ах да. В самом деле, нынче воскресенье. Тогда понятно.
Лев Сократович обогнал женщину, тащившую самовар, и направил сани к длинной бревенчатой постройке, стоявшей в самом центре деревни.
- Что такое «соборная»? Это м-молельня? - спросил успокоившийся Фандорин.
- Нет, общинный дом. В каждой мало-мальски приличной деревне такой имеется. Зимой, когда дела мало, собираются по вечерам. Чай пьют, байки травят, книги читают. Бабы рукодельничают. Эдакая мечта народника. Книги, правда, не Маркс с Бакуниным, а жития да стихиры. Ну а гусляки по воскресеньям, когда работать грех, прямо с утра собираются - баклуши бить. Это очень кстати, что все в одном месте. Потолкуем с народишком.
«Соборная» изнутри напоминала большой, вытянутый сарай, только очень чистый и богато изукрашенный. Посередине сияла бело-синим кафелем огромная голландская печь, по стенам стояли лавки, на которых были разбросаны вышитые подушки. Эраст Петрович заметил, что пространство поделено на три зоны: в красном углу (он же вышняя горница ) стоял настоящий городской диван, там в торжественном одиночестве сидел главный из гусляков - длиннобородый старшина. Рядом, за крашеным столом, на венских стульях, пили чай другие старики; мужики помоложе держались средней горницы - разговаривали, играли в шашки, иные что-то мастерили; бабы и девки сидели внизу за прялками и швейками, грызли орехи; дети обоего пола шастали и ползали повсюду, не разбирая, где чья территория. Всего тут было, наверное, человек шестьдесят-семьдесят, то есть вся деревня.
На вошедших гурьбой чужаков сначала уставились настороженно, но Евпатьева здесь явно знали и уважали. Старшина кинулся встречать промышленника, даже облобызался с ним, Подошли и остальные старики. Мужики же, как отметил Фандорин, не преминули поручкаться с Крыжовым.
- Что, спасенные души, все за Богом проживаете? - весело обратился к старикам Евпатьев.
- Твоим радением, Никифор Андроныч. Веялка, что ты прислал, хороша. Как бы ишшо одну такую? - искательно заулыбался старшина.
- Счетчиков для переписи дашь - будет тебе ишшо. Что у вас слыхать, старинушки? Чем вы тут занимаетесь?
- Странников перехожих привечаем. - Староста показал в самый дальний угол избы, где за дощатым столом сидели какие-то люди. - Сейчас покушают, песни запоют. И вы послушайте.
Эраст Петрович поглядел в ту сторону и не поверил своим глазам. С торца, положив на столешницу драные локти, восседал денисьевский юродивый и быстро-быстро метал в рот кашу из миски.
- Лаврушка! - ахнул урядник. - Как это он поспел? Неужто один, лесом? И волки ему нипочем!
- Не «Лаврушка», а Лаврентий, Божий человек, - строго поправил полицейского один из стариков. - Блаженного Господь бережет. А еще с восхода мать Кирилла пожаловала.
- Чья мать? - не понял Фандорин. - Какого К-Кирилла?
Старик ему не ответил, отвернулся. Спасибо, Евпатьев объяснил.
- Да нет, это ее так зовут - Кирилла. Старое русское имя. Слыхал я про нее. Мастерица сказки говорить и песни петь. Пойдемте, посмотрим.
На противоположном конце стола сидела прямая, как хворостина, женщина в черном платке и черной же хламиде с широкими рукавами. Ее бледное лицо рассекала пополам черная повязка, закрывавшая глаза. Лицо у Кириллы было не молодое и не старое - то ли сорок лет, то ли шестьдесят, не поймешь. Она тоже ела кашу, но не так, как юродивый, а очень медленно, будто нехотя. Больше за столом никого не было, лишь вокруг стояли несколько женщин, подкладывая странникам то хлеба, то пирожок.
- Как же она одна ходит? - тихо спросил Эраст Петрович. - Слепая-то.
- Во-первых, не слепая. - Никифор Андронович с интересом разглядывал бродячую сказительницу. - Это она зарок дала - греховным миром зрение не поганить. Есть в старообрядстве такой обет, пожизненный. Самый тяжкий из всех возможных, мало кто решается. Поглядите, какие черты! Боярыня Морозова да и только!
- А что во-вторых? - спросил пораженный Фандорин.
- А во-вторых, при ней поводырка есть, вон под столом.
На полу, в самом деле, сидела чумазая девчонка лет тринадцати, пялилась на Эраста Петровича бойкими карими глазами. Ее ноги в лаптях были широко раскинуты, голова обмотана грязным холщевым платком. Рядом лежала большая сума и длинный посох, очевидно, принадлежавший Кирилле.
- Полкашка, не елозь! - прикрикнула на девочку странница. - На-ко вот!
И бросила на пол надкушенный пирог. Поводырка подхватила, сунула в рот и, почти не жуя, проглотила. Что за чудное имя, подумал Фандорин. От Поликсены, что ли?
- Почему ребенка кормят объедками? - раздался возмущенный голос доктора Шешулина. - Что за дикость!
- Это так положено, - вполголоса пояснил Евпатьев. - Девочка не просто сказительницу водит, она еще испытание проходит. Называется «искус поношением». Наставница должна с ней грубо обращаться, бить, унижать, держать впроголодь. Кирилла еще поблажку дает. Видели - пирог только для виду надкусила. Смотрите, еще один кинула, и тоже едва тронутый.
- Интересный обычай! - восхитился психиатр и записал что-то в книжечку.
Блаженный вылизал языком пустую миску, сыто рыгнул. Перестала есть и Кирилла, но сделала это прилично, даже изысканно: вытерла ложку мякишем, кинула его под стол девчонке, сама сдержанно поклонилась:
- Благодарение Господу и вам, добрые люди.
- Спасибо, что откушали, - откликнулась одна из женщин, старше остальных, - Батюшка Лаврентий Иваныч, что на свете-то деется? Поведай.
Со всей избы потянулись люди - кажется, начиналось представление (этим не вполне уместным словом назвал про себя Фандорин начинающееся действо).
Эраст Петрович отошел от стола и обвел взглядом все три горницы. Фольклор и этнография - это, конечно, очень интересно, но не мешало проверить, чем занимаются остальные участники экспедиции.
Крыжова и урядника нигде не было видно. Ну, Одинцов, понятно - несет службу, рыскает по деревне, вынюхивает. А Со-кратович-то куда подевался?
Алоизий Степанович, размахивая руками, доказывал что-то старшине. Тот морщился и переступал ногами, потихоньку перемещаясь поближе к юродивому - видно, тоже хотел послушать. Но Кохановский не отставал, всё хватал длиннобородого за рукав.
Отец Викентий шептался о чем-то в углу с двумя стариками. О чем бы это?
Дьякон Варнава прикорнул возле печки.
Неладно было с японцем.
Вокруг него сбились кучкой бабы и девки - никогда такого чуда не видали. Маса невозмутимо и важно смотрел поверх цветастых платков. Это выражение его лица Эраст Петрович знал очень хорошо. В данной ситуации, да при раскольничьих строгостях, осложнения из-за женского пола были бы совершенно ни к чему. На время забыв об этнографии, Фандорин двинулся к своему слуге, чтобы сделать, ему внушение, но вмешательство не понадобилось.
Одна из девок, самая смелая, отважилась спросить:
- А вы откудова такой будете?
Только Маса к ней повернулся, только прищурил глаза, взгляд которых почитал неотразимым, как на баб налетел один из стариков - нахохленный, сердитый:
- Пссть, дуры! Кыш! Азият это. Оне в Туркестане проживают. В Господа-Бога не веруют, и зато архангел Гавриил их косорылием покарал. Станете перед им хвостом вертеть - сами такие жа будете!
Женский пол враз словно метлой смело. Раздосадованный Маса прошипел деду:
- Сам ты косорырый!
А тот лишь плюнул, да перекрестился, не стал связываться.
Опасность миновала, можно было возвращаться в «соборную».
Прерванный концерт
Кирилла сидела в той же позе, всеобщим вниманием завладел Лавруша. Очевидно, по местной иерархии блаженный считался фигурой более почтенной, чем сказительница, потому и вещал первым.
Смотреть на него было жутко. Юродивый ни секунды не стоял на месте: то завертится вокруг собственной оси, то начнет к чему-то принюхиваться, то вдруг кинется к какой-нибудь из баб - та с визгом отскочит. И всё бормочет что-то, бормочет, с каждым мгновением всё громче, всё быстрей.
Поначалу Эраст Петрович в этом речитативе почти ничего не понимал, потом понемногу начал разбирать слова.
Лавруша выкрикивал:
Хожу-хожу, ворожу-ворожу!
Туды пойду, сюды пойду,
Ищу беса, ищу беса, ищу беса!
Тут он упал на четвереньки, стал нюхать юбку у одной из баб - бедняжка так шарахнулась, что задним пришлось подхватить ее на руки.
Чую Лукавого, чую вертлявого!
Нюхом чую, брюхом чую!
Идет Сатана, глубока мошна,
Души забрать, в суму запихать!
Бойтеся, бойтеся, бойтеся!
Публику можно было не уговаривать - она и так боялась. Даже мужики стояли нахмуренные и бледные, бабы ойкали, дети и вовсе ревели навзрыд.
Камлание юрода делалось все менее членораздельным, по его лбу ручьями стекал пот. Наконец он остановился, воздел кверху свой железный крест и крикнул:
- Берегися, Сатана! Сыщу - Божьим огнем пожгу! Не пужай, не пужай! Света конец - Христу венец, а тебе, рогатому, в глотку свинец!
Умолк. Ему поднесли квасу - он, часто дыша, стал жадно пить.
Было слышно, как доктор загудел, обращаясь к Евпатьеву:
- Эффектно. Человек он, безусловно, психически нездоровый. Полагаю, истероидная паранойя - возможно, эпилептоидного происхождения. Но какая интенсивность, какое воздействие на толпу! Я и то ощутил исходящие от него нервические волны. Охотно поработал бы с этим экземпляром. Контрастный душ. Возможно, небольшой сеанс гипноза…
Никифор Андронович отодвинулся, бубнеж психиатра был ему явно неприятен. Лицо раскольничьего витязя было взволнованным.
А деревенские уже повернулись к Кирилле.
- Спой, матушка, утешь. Напужал Лавруша!
- Что спеть? - спокойно молвила странница, задирая безглазое лицо к потолку. - Про Иоасафа-царевича? Об Алексее божьем человеке?
Раздались голоса:
- «Похвала пустыне»!
- Нет, «Древян гроб сосновый»!
- Годите! Пускай старшина скажет!
Старшина сказал:
- Спой новое, чего раньше не певала. Глядишь, переймем, на пользу пойдет.
Она поклонилась и сразу, безо всякого вступления, завела песню сильным и чистым голосом, который то разворачивался в полную мощь, то стихал почти до шепота. Тонкая сухая рука Кириллы была прижата к черной рясе с вышитым восьмиконечным крестом, пальцы чуть подрагивали.
У окошка ткет красна девица.
Красну пряжу ткет, думу думает.
Рано поутру, как по воду шла,
Солетели к ней птицы-голуби.
Голубь сизая на лево плечо,
Голубь черная села сысправа.
И сказала ей голубь сизая:
«Ввечеру, как звезды высыпят,
Выходи гулять за околицу.
Парни с девками там играются,
Будто селезни со утицами.
Ты в сторонке встань, под рябиною,
Подойдет к тебе друг твой суженый,
У него ль глаза будто льдиночки,
Будто льдиночки да в весенний день.
Так и тают от ясна солнышка,
От тебя, мой свет, красна девица…
Дальше следовал длинный перечень наслаждений, которые сулила влюбленным сизая голубица - вполне целомудренный, удивительно поэтичный. Аудитория, особенно женская ее половина, слушала с затуманенными глазами. Лишь юродивый, отставив ковш, весь подергивался и хищно раздувал ноздри. В выпученных глазах посверкивали безумные искры. Эраст Петрович усмехнулся: Божьему человеку, оказывается, тоже не чужда актерская ревность.
Песня неторопливо текла дальше.
Сиза голубь речи окончила,
Завела свои голубь черная,
Голубь черная да печальная,
Голос жалостный, будто плачется:
«Не ходи к парням за околицу,
Повяжи ты плат, плат монашеской,
И ступай за мной во дремучий лес.
То горой пойдешь, то пустынею,
Станешь есть полынь, траву горькую,
Запивать слезою соленою,
Укрываться вьюгой студеною,
Хоровод водить с ветром во поле…
Теперь пошло описание невзгод, которые ожидают девушку, выбравшую путь монашеского служения. Слушатели внимали напряженно, ловя каждое слово. Но бедному старшине покою все не было - едва от него отстал статистик, как привязался отец Викентий, и ну давай нашептывать что-то.
- Это уж как водится, - нетерпеливо и довольно громко сказал длиннобородый.
На него недовольно заоборачивались.
Героиня песни тем временем отложила пряжу и пошла за советом к отцу-матери. Поклонилась в пояс, заплакала, просит научить, кого ей слушать и за кем идти - за сизой голубкой или за черной. Отец отвечает:
Мы родили тя, мы растили тя,
Но душе твоей не родители,
А Родитель ей - Саваоф Господь,
Что велит тебе, то и выполни.
Ради тела жить - доля вольная,
Доля сладкая да короткая.
Отцветешь цветком и осыпешься,
От красы один прах останется.
А души краса, она вечная,
Ни во что ей годы и горести.
Кто отринул плоть, не раскается,
Суждено ему царство вечное.
У матери, разумеется, иная аргументация - ей жалко дочку, да и внуков хочется. Песня была нескончаемая, но, поразительное дело, публике нисколько не надоедала.
Евпатьев наклонился к Эрасту Петровичу, прошептал:
- Это ведь притча про свободу выбора, не более и не менее. Что там ваши Кант с Шеллингом. Наша религия - самая свободная из всех, на такой рабами не вырастают.
Фандорину самому стало интересно, за какой из голубиц отправится героиня, но это так и осталось тайной. На строфе: «И сказала им красна девица свою волюшку, слово твердое» песня внезапно оборвалась.
Раздался истошный вопль. Он был так душераздирающ, так страшен, что, еще даже не поняв, в чем дело, завизжали женщины, испуганно закричали дети. И лишь в следующий миг все увидели - у блаженного Лаврентия начался приступ.
- Про-па-даю! Оссссподи, пропадаю!!! - выл юродивый. - А-а-а-а!!! Мочи нет!
Оттолкнув кинувшихся к нему мужиков, да с такой силой, что двое или трое повалились на пол, припадочный разбежался и ударился головой об угол печи.
Упал, по разбитому лбу потекла кровь, но чувств не лишился.
- Слаб! Грешен! - уже не яростно, а жалобно заныл блаженный. - Не могу спасти люди Твоя! Научи, Господи! Помогайте, архангелы Гавриил и Михаил! Увы мне, беспользному!
К нему не решались подойти.
Несчастный сидел на полу, размеренно колотился и без того окровавленной головой о печку, в стороны летели красные брызги.
Растерялись все кроме Шешулина. Честно говоря, послушав бредовые рассуждения ученейшего Анатолия Ивановича о «биологической машине», Эраст Петрович решил, что психиатр серьезного к себе отношения не заслуживает, но теперь был вынужден переменить мнение.
Шешулин действовал быстро и уверенно.
Вышел вперед, прикрикнул на баб:
- Уймитесь, кликуши! Он для вас старается.
Мужикам велел:
- Воды! Холодной!
Крепко взял Лаврентия за плечо, развернул и - шлеп! шлеп! - влепил две увесистые пощечины. По избе прокатился вздох, и стало тихо.
Умолк и блаженный, вытаращился на решительного барина в очках.
Анатолию Ивановичу подали чугунок с водой, и доктор вылил ее святому человеку на голову. Быстро обвязал промытую рану на лбу носовым платком. Потом крепко взял юродивого ладонями за виски, наклонился.
- В глаза смотреть!
Блаженный послушно задрал подбородок.
- Споко-ойно, споко-ойно … Вот та-ак, у-умничка…- Голос у доктора сделался вкрадчивым, гласные тянулись, как мед с ложки. - И Гавриил тебе поможет, и Михаил… Архангел Анатолий уже здесь… Всех выручишь, всех спасешь… Кричать не надо, головой биться не надо… Надо ду-умать… Сначала подумал, потом сделал. И все будет хорошо…
Таким манером он уговаривал больного довольно долго - наверное, минут десять.
Внушение действовало. У Лаврентия стихла дрожь в членах, руки безвольно обвисли, муть из глаз исчезла.
- Пусти, барин. Будет, - сказал он наконец тихо, осмысленно. - Поднимите меня.
Его с двух сторон, бережно, поставили на ноги.
- Спасибо тебе, - низко поклонился блаженный Шешулину и очень серьезно сказал. - Помог ты мне. И сам не знаешь, как помог. Теперь - знаю.
- Что именно? - удивился психиатр.
Но юродивый больше не сказал ни слова. Встряхнувшись по-собачьи, он скинул с плеч руки поддерживавших его мужиков и, ни на кого не глядя, вышел вон, только дверь хлопнула.
Бог попустил
Из-за охромевшего коренника пришлось задневать и заночевать в Раю. Здесь жил известный на всю округу коновал, который обещал завтра к утру поставить коня на ноги, ну а пока всяк занялся своим делом.
Поп с дьяконом затеяли в деревенской молельне воскресную обедню. Им никто не препятствовал, но из паствы явился один урядник. Отстоял всю службу по стойке «смирно», сделал налево-кругом и отправился по домам - выспрашивать, не было ль в деревне какого-нибудь самозваного пророка с душесмутительными речами.
Председатель статистической комиссии инструктировал двух счетчиков, которым вручил переписные листы и портфели, причем первые были взяты с опаской, а последние с удовольствием.
Эраст Петрович слонялся без какого-либо особого дела, просто наблюдал и слушал. Слугу от греха держал при себе. Знал, что местные жительницы - все, как на подбор, рослые, дородные - в точности соответствуют Масиному идеалу женской красоты, а чертов японец умел подбирать ключик почти ко всякому бабьему сердцу.
Ничего примечательного обход деревни Фандорину не дал.
Евпатьев и Шешулин сидели у старшины, пили чай.
Лев Сократович беседовал с мужиками. О чем, послушать не удалось - стоило приблизиться, как все разом замолчали. Все-таки удивительно, что недоверчивые ко всему аборигены разговаривали с безбожником Крыжовым так уважительно - ведь сама его фамилия должна была казаться им зазорной: «крыжом» раскольники обзывали православный крест.
Женщины по большей части остались в соборной, возле Кириллы. Туда Эраст Петрович не сунулся из деликатности - у дам всегда есть темы, не предназначенные для мужских ушей.
Девчонке-поводырке со взрослыми, похоже, было скучно. Во всяком случае, около своей патронессы Полкашка не сидела.
Один раз Фандорин наткнулся на нее в пустых сенях общинной избы. Там возле вешалок висело зеркало в расписной деревянной раме. Бедная замарашка, думая, что ее никто не видит, разглядывала свое отражение: то боком повернется, то глаза скосит. Стало Эрасту Петровичу ее жалко, да и Маса вздохнул. Японец вынул из кармана конфету (запасся еще в Вологде), хотел дать, но девчонка, будто дикий зверек, кинулась наутек.
Потом видели ее еще раз - у околицы, со стайкой деревенских детей. Поводырка им что-то рассказывала, а они очень внимательно слушали, разинув рты. Одна девочка протянула рассказчице пряник, и тут Полкаша не отказалась - сунула подношение в рот. Подрабатывает, берет пример с Кириллы, улыбнулся Фандорин.
А блаженный ему нигде не встретился.
Ночевали там же, в соборной, которая при необходимости использовалась и как гостиница.
Все пестрое общество не уговариваясь рассредоточилось по трем смежным горницам следующим образом: в нижней, ближе всего расположенной к сеням, - евпатьевский кучер, Маса и Одинцов; в средней, где печь, «чистая публика»; вышнюю горницу рыцарственно уступили слабому полу - сказительнице и Полкаше. Те подвинули к дивану длинный стол, накрытый скатертью, и оказались вроде как за ширмой. Там их было не видно и не слышно.
Надо сказать, что после ночи, проведенной в дороге, и морозного дня все угомонились довольно быстро. Эраст Петрович, сон которого с годами сделался излишне чуток и капризен, уснул последним - мешало доносящееся со всех сторон похрапывание.
Зато проснулся первым.
В избе было темно. Совсем темно, до черноты.
Фандорин открыл глаза и, еще не сообразив, что именно его разбудило, спустил ноги с лавки.
Гарь! В воздухе пахло гарью!
Он наощупь, по памяти, добрался до печи, отодвинул заслонку. Нет, пламени не было - внутри дотлевали вчерашние угли.
- Где-то дымит, - раздался из угла голос Крыжова. - В чем дело?
Вдруг за узким окошком вскинулся багровый язык. Потом за вторым, за третьим. И с противоположной стороны!
- Горим! Господа, пожар! - закричал Лев Сократович.
Это поджог, понял Фандорин, уловив едва ощутимый запах керосина. Иначе не занялось бы так сразу, да еще с двух концов. Он кинулся в темные сени, пытаясь определить, где дверь. Так и есть - подперта снаружи!
- Маса, сюда! - крикнул Эраст Петрович.
Сзади началась паника. Все метались, орали, Кохановский истерично призывал к спокойствию. Зазвенело разбитое стекло - это кто-то пробовал вылезти в окошко, да где уж: окна были по-северному узки, чтоб попусту не уходило тепло.
- Господа, вы мешаете! Маса, котира ни хаиранай ёни ! - приказал Фандорин. - Одинцов, никого сюда не пускать!
Нужно было место для разбега - иначе дверь не высадить.
Предыдущая страница 24 Следующая страница
|
