корпусная мебель спальни; трал москва перевезти
Девчонка разжала зубы и проворная, как уж, скользнула к опоре, навалилась на нее всем телом.
Столб скрипнул, но выдержал - не больно-то тяжелым было худенькое тельце.
Вытянувшись, Фандорин отшвырнул «псицу» ударом ноги.
Оставалось продержаться самую малость - в проход протискивались последние из детишек.
- Быстрей, быстрей! - крикнул он, наконец сжав Кирилле шею в нужном месте.
Та забилась, засучила ногами, но, вопреки всем физиологическим законам, сознание не потеряла, а вдруг крепко обхватила Фандорина и повалила на себя.
Просипела:
- Круши-и-и!
Не долее секунды понадобилось Эрасту Петровичу, чтобы высвободиться: откинул голову назад, со всей силы двинул проклятой ведьме лбом в нос, и та наконец угомонилась, обмякла.
Но за эту секунду Полкашка успела отскочить к стенке и с разбега, отчаянно визжа, кинуться на столб.
Помешать ей Фандорин уже не мог.
Единственное, что успел - бешено оттолкнувшись, перекатиться ближе к выходу.
Затрещало дерево, дрогнула земля, а потом наступил конец света - сделалось черным-черно и очень тихо.
Лучами во все стороны
Очнулся Эраст Петрович оттого, что на лицо ему упала горячая капля. Потом еще одна.
- Окиро, данна, окиро! - приговаривал срывающийся, плачущий голос.
Просыпаться совсем не хотелось. Наоборот, хотелось снова провалиться в тишину и черноту. Он уж и собрался это сделать, но сверху снова упала горячая капля.
Фандорин неохотно открыл глаза и увидел прямо над собой зареванную физиономию слуги, а за ней, повыше, но не сказать чтобы очень высоко - серо-алое рассветное небо.
В поле зрения еще не вполне пришедшего в себя Эраста Петровича влезло еще одно лицо, с подкрученными усами и лихим чубом.
- Живой! Выходит, зря я за упокой молился, - весело сказал Одинцов и протянул руку, чтобы стряхнуть Фандорину пыль со лба, но Маса злобно зашипел на урядника, оттолкнул его пальцы и сделал это cам.
Ногти у японца были некрасивые - обломанные, грязные, все в земле и запекшейся крови.
Над возвращающимся к жизни Фандориным склонился третий человек - Евпатьев.
- Мы уж и не чаяли. Нипочем бы не отрыли, если б не ваш азиат. Не человек, а землеройная машина. Без лопаты, без всего, голыми руками откопал.
- Долго лежу? - сухим и скрипучим (самому противно стало) голосом спросил Фандорин.
- Ой, долго, Ераст Петрович. Говорю, я уж по тебе молитовку прочел. На косоглазого твоего серчал: «Уйди, нехристь! Не моги покойника теребить!». А он все трясет тебя, щеки трет, в губы дует.
- В губы? - удивился Фандорин. - То-то во рту привкус, будто леденцов наелся.
Зачерпнул в горсть снега, проглотил. И словно живой воды попил. Смог сесть, а потом и встать. Ощупал себя: переломов нет, ушибы - ерунда. Только вот скрипит на зубах. Пожевал еще снегу.
Вокруг никого.
Большая поляна. Почерневшая от времени часовня. Полуразвалившиеся ворота со старым восьмиконечным крестом на венце.
Снегопад кончился. Мир бел и чист.
- Г-где дети?
- Разбежались. Брызнули в стороны, как от черта, - сказал Никифор Андронович. - Там внутри кто-нибудь остался?
- Кирилла и ее п-поводырка. Больше никто.
- Далеко от входа?
- Сажени четыре.
Евпатьев вздохнул:
- Далеко. Голыми руками не докопаешься.
Полицейский отрезал:
- И нечего. Зряшное дело - мертвяков тревожить. Да еще таких. Пускай лежат, где легли. Сами себе могилу выбрали. Память вот только поставлю…
Ульян ловко вскарабкался на ворота, снял крест, спрыгнул.
- Самоубийцам вроде не полагается, - заметил Евпатьев, наблюдая, как урядник вколачивает крест на склон обрыва, прямо над черной земляной осыпью.
- Если за веру, не возбраняется.
Глядя на крест, Одинцов истово перекрестился тремя перстами. Двоеперстно закрестился Никифор Андронович, а Маса сложил ладони, зажмурился и стал нараспев читать сутру, отгоняющую демонов.
Эраст Петрович этой межконфесеиональной панихиды не видел.
Повернувшись к молящимся спиной, он смотрел на поляну, по которой лучами во все стороны протянулись лыжные и санные следы: налево - к реке, направо - к озеру, наискось - к березовому лесу, прямо - к ельнику.
Вдруг Фандорин вздрогнул.
На снегу, шагах в пятнадцати от обвалившейся мины, алело пятно. Неужто кто-то из детей ранен?
Прихрамывая, он быстро сделал несколько шагов.
Остановился. Улыбнулся.
Это была маленькая красная варежка на оборванной тесемке.
УЗНИЦА БАШНИ или КРАТКИЙ, НО ПРЕКРАСНЫЙ ПУТЬ ТРЕХ МУДРЫХ
УЗНИЦА БАШНИ
(Из записок Джона Хэмиша Уотсона)
I
Пакетбот входил в бухту Сен-Мало, словно в разинутую пасть библейского Левиафана. Вереница каменистых островков, увенчанных старинными фортами, была похожа на оскаленные клыки, готовые сомкнуться и раскусить наш маленький пароход. Шпиль городской колокольни, высунувшийся из серого тумана, походил на острое жало. Я стоял на палубе, озирая этот негостеприимный ландшафт, и ежился в своем пальто из плотной, пропитанной каучуком ткани. Было сыро, промозгло, ветер швырял в лицо соленые брызги. Тусклый день, забрезживший всего какой-нибудь час назад, казалось, спешит побыстрее закончиться.
А день, между тем, был не обычный - самый последний в году, а может быть, и в столетии. На сей счет у нас с Холмсом мнения разошлись. Сколько я ему ни доказывал, что весь следующий год тоже будет относиться к девятнадцатому столетию, он остался при своем суждении. С 1899 годом старая эпоха заканчивается, говорил Холмс. «Тысяча восемьсот» - это Байрон и Наполеон, кринолины и лорнеты, «Севильский цирюльник» и «Правь, Британия». С 1 января начнется эра «тысяча девятьсот», и в ней всё будет иначе. Уж в этом-то он был определенно прав.
Из задумчивости меня вывела реплика Холмса, стоявшего рядом и с видимым удовольствием втягивавшего холодный воздух.
- Признаться, я рад, что мы сбежали из Лондона. Терпеть не могу новогоднюю ночь. Самый отвратительный момент года, еще хуже Рождества! Даже преступлений не совершается. Злодеи, как правило, сентиментальны - любят посидеть при свечах у накрытого стола и попеть сиропными голосами про трень-брень-колокольчики. - Он тяжко вздохнул. - Знаете, Уотсон, я никогда не чувствую себя таким одиноким, как в новый год. Запираюсь у себя, гашу свет и пиликаю на скрипке… В прежние времена на помощь приходил опиум. Однако с тех пор, как вы научно доказали мне вредоносность воздействия алкалоидов на аналитическую функцию мозга, я лишился единственной возможности хоть на время сбрасывать с себя постылые путы земного притяжения… Вы только посмотрите, какой славный вид! - воскликнул он, и я лишний раз подивился, как причудливо сочетаются в этом человеке неукоснительная рациональность мысли и абсолютная непоследовательность настроений.
Вид серого города, сливающегося с пепельным морем и с небом того же безжизненного оттенка, отнюдь не казался мне славным. Это была крепость, высеченная в скалах небольшого острова. Из-за мрачных стен, о подножие которых бились волны, торчали крыши тесно сгрудившихся домов. Их мокрая черепица блестела, словно чешуя дракона. Возможно, летом, в хорошую погоду, Сен-Мало смотрелся более приветливо, но в хмурый декабрьский день город выглядел довольно зловеще, и у меня вдруг сжалось сердце - то ли от странного волнения, то ли от недоброго предчувствия, я и сам толком не понял.
- Я не знал, что Сен-Мало стоит на острове, - небрежно сказал я, осердившись на собственную впечатлительность. Мужчине сорока семи лет, всякое повидавшему на своем веку, она не к лицу. К тому же я неоднократно имел возможность убедиться, как мало доверия заслуживают эти так называемые прозрения, обычно вызываемые перепадом артериального давления или несварением желудка.
- Это полуостров, Уотсон. Он соединен с материком узеньким перешейком. Неприступнейшая крепость, которую мы, англичане, на протяжении веков тщетно пытались взять штурмом, - тоном заправского лектора стал рассказывать мой друг. - Здесь находилось гнездо дерзких корсаров, грабивших неприятельские суда по всем морям и океанам. Они называли себя не французами, а малуанцами, совершенно особой нацией, которая не признает никакой власти кроме Бога и Удачи. Вы знаете, что такое «черный юмор»?
- Декадентское направление в литературе, весьма неприятное, - ответил я, имея все основания полагать, что уж в чем-чем, а в изящной словесности я гораздо осведомленнее Холмса. - Это когда страшное оборачивают смешным.
- Вот-вот. Сен-Мало можно считать родиной черного юмора.
- В самом деле?
Глядя на угрюмые бастионы бывшего корсарского логова, поверить в это было непросто.
- Довольно посмотреть на имена здешних улиц. Одна из них называется Танцующий Кот. В восемнадцатом веке наши соотечественники, пытаясь захватить город, устроили у его стен грандиозный взрыв, от которого морская вода поднялась вверх на сотни метров и обнажилось дно. Поразительным образом в городе никто не пострадал - кроме некоего кота, которого несколько раз перевернуло взрывной волной и расшибло в лепешку… А вон там, слева от собора, расположена улочка, на которой в семнадцатом столетии погиб один влюбленный капитан. Ночью выходить из домов строго-настрого запрещалось, на улицу выпускали свирепых сторожевых псов, натасканных бросаться на людей. Но храбрый капитан решил рискнуть. Отправился на свидание и был разорван собаками на куски. Боккаччо сочинил бы об этой печальной истории слезливую новеллу, Шекспир написал бы трагедию. Малуанцы же увековечили память злосчастного Ромео на свой лад. С тех пор тот закоулок называется Улица Толстой Лодыжки.
- Господи, Холмс! - воскликнул я. - Я не устаю поражаться, сколько самых невероятных сведений хранит ваша память. Вплоть до названия улиц в провинциальном бретонском городишке!
Он ответил мне не сразу, а когда заговорил, то глядел куда-то в сторону, где виднелись смутные очертания пустынного берега.
- Вам известно, Уотсон, что моя бабка была француженкой. Неподалеку отсюда находилась ее вилла, так что я знаю эти места. Однако мы причаливаем. Вы уже уложили свой чудесный чемодан?
Я поспешил спуститься в каюту. Ночь мы провели не раздеваясь, продремали в креслах и особенной нужды разбирать чемодан у меня не было, но я всё же разложил на столике часть его содержимого - доставил себе удовольствие. Превосходное изделие фирмы «Уэверли» я приобрел накануне, в качестве рождественского подарка самому себе, и, клянусь, чемодан стоил своих шести фунтов и шести шиллингов. Отличной желтой кожи, с посеребренными замками и заклепками, он имел несколько секций, встроенную шкатулку для всяких мелочей и даже особое отделение для термоса. Никогда в жизни у меня не было такого великолепного чемодана! А более всего я пленился тем, с каким сдержанным вкусом изготовители поместили это сияющее чудо кожевенного мастерства в скромный клетчатый чехол, призванный уберечь поверхность от царапин. Не боясь показаться смешным, скажу, что я усмотрел в этом истинное проявление британскости, столь отличное от континентальной страсти пускать пыль в глаза. Французы или итальянцы делают наоборот: у них оболочка по качеству всегда превосходит сердцевину.
Перед тем как снова выйти на продуваемую ветрами палубу, я отхлебнул из термоса чаю с ромом и еще раз перечитал телеграмму, которую Холмс отдал для моего архива. Она пришла вчера вечером.
«РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО ВСКЛ НОЧНЫМ ПАКЕТБОТОМ СЕН-МАЛО ТЧК ГОНОРАР ДВАДЦАТЬ ТЧК ДЕЗ ЭССАР».
Я мало что понял из этой депеши (собственно, ничего не понял), но Холмс немедленно засобирался в дорогу. Он был по-мальчишески счастлив сбежать из предновогоднего Лондона. На мои расспросы лишь пожал плечами, сказав, что дело обещает быть занимательным и быстрым, а двадцать тысяч франков - хорошие деньги за небольшое плавание через Ла-Манш. И, хотя у меня были кое-какие планы на 31 декабря, разве мог я удержаться от соблазна?
Два часа спустя мы уже сидели в саутгемптонском поезде, ровно в полночь поднялись на борт пакетбота, а еще через одиннадцать часов были в Сен-Мало.
II
Когда я вышел на палубу, трап уже спустили. Холмс стоял у борта, ожидая, пока наиболее нетерпеливые из пассажиров сойдут на берег. Мой друг всегда терпеть не мог толпы и давки. Его походная лаборатория (кожаный кофр немалого размера) и футляр со скрипкой были прислонены к перилам.
Я встал рядом.
Разглядывая встречающих, Холмс обронил:
- Кстати, Уотсон, должен сказать, что дез Эссары - одно из старейших и богатейших семейств города Сен-Мало.
Отчасти это объяснило, почему он отнесся к невразумительной и истеричной телеграмме столь серьезно. Я хотел спросить, уж не знаком ли Холмсу отправитель депеши, но следующая реплика моего приятеля дала понять, что это предположение неверно.
- Который же из этих господ наш клиент? - протянул Холмс. - Полагаю, вон тот, в итальянской шляпе и крылатке.
На причале было несколько джентльменов весьма почтенного вида, но Холмс остановил свой выбор на человеке, который, на мой взгляд, менее всего подходил на роль представителя «старейшего и богатейшего семейства». Однако, наученный опытом, я и не подумал усомниться в проницательности великого диагноста человеческих душ.
Предполагаемый клиент был полным, щекастым господином в круглых роговых очках. Из-под широкополой шляпы, в каких обычно изображают Гарибальди, свисали длинные, наполовину седые волосы. Мсье дез Эссар (если это был он) отчаянно махал кому-то рукой, проявляя все признаки крайнего нетерпения, даже слегка пританцовывал на месте.
- Колоритный персонаж, - заметил я,
А посмотрев, кого из пассажиров столь энтузиастически приветствует встречающий, догадался, каким образом Холмс вычислил клиента.
Тот подбежал к нашему попутчику, виноторговцу из Портсмута, схватил его за руку, приподнял шляпу и начал сбивчиво что-то говорить. Виноторговец на всякий случай тоже коснулся своего охотничьего кепи, но смотрел на француза с недоумением.
- Да-да, - кивнул Холмс. - Все дело в кепи с двойным козырьком. С тех пор, как иллюстрированные газеты повадились рисовать меня исключительно в этом головном уборе, я перестал его носить. Но господин дез Эссар этого не знает. Ну-ка, Уотсон, что вы скажете о заказчике по первому впечатлению?
Я напряг вею наблюдательность, мобилизовал свои скромные психологические способности.
- Этому человеку хорошо за пятьдесят, но он из тех, про кого говорят «большой ребенок». Движения не по годам порывисты… Он, должно быть, чудаковат, но обладает добрым и чувствительным сердцем. Сейчас он чрезвычайно взволнован, но это вообще характер легковозбудимый, быстро переходящий из одного настроения в другое… Вероятно, имеет артистические наклонности - это видно по наряду… На пальце бриллиантовое кольцо, великолепная трость - он богат. Но это нам и так известно… Вот, пожалуй, всё.
- И почти всё в точку, - похвалил меня Холмс. - Не соглашусь насчет возраста. Этот человек моложе, чем выглядит - по меньшей мере лет на десять. Насчет артистических наклонностей тоже не уверен. Скорее, наряд свидетельствует о нежелании выглядеть провинциалом и любви ко всему современному. Полагаю, перед нами большой поклонник технического прогресса. Обожает лошадей, но сам верхом не ездит. Прибыл нас встречать в легкой открытой коляске без кучера. С западной стороны. Ехал примерно четверть часа.
Я решил, что мой друг надо мной подшучивает (такое уже случалось) и фыркнул.
- Может быть, вы определите и адрес? - иронически осведомился я.
- Разумеется. Полагаю, он приехал из замка Во-Гарни, родового поместья дез Эссаров, - серьезно ответил Холмс. - …Знаете, Уотсон, я вынужден внести в ваше описание еще одну поправку. Наш клиент не просто взволнован. Он до смерти напуган. Это выглядит многообещающе. Однако пора идти. Трап очистился.
Он тут же спустился на берег, назвался эмоциональному господину и представил меня своим помощником.
- Очень, очень… Не чаял… Спасли, просто спасли! - квохтал дез Эссар с сильным акцентом, всплескивая руками и порываясь схватить то мой чемодан, то холмсовский кофр, то футляр со скрипкой, - Вот моя карточка, извольте… Господи, вы приехали, мистер Холмс! Я чрезмерно, то есть, я хотел сказать, чрезвычайно рад. Мы спасены!
Взглянув на прямоугольный кусочек картона, Холмс с мимолетной улыбкой протянул его мне. Там значилось:
МИШЕЛЬ-МАРИ-КРИСТОФ ДЕЗ ЭССАР
ДЮ ВО-ГАРНИ
Почетный председатель Пони-клуба
Президент Общества друзей электричества
Непременный член Клуба потомков капитанов корсарских кораблей
Суетливо оглядываясь, обладатель всех этих звучных, но не слишком солидных званий повел нас к открытому экипажу. Прежде чем усесться на переднее сиденье, вытянул из кармана две морковины и скормил гладким, упитанным лошадкам.
Я предположил, что Холмс с парохода усмотрел своими зоркими глазами торчащий из кармана зеленый хвостик, из чего и вывел предположение о любви к лошадям. Что мсье дез Эссар вряд ли ездит верхом, было, пожалуй, видно по его дерганой, неуклюжей походке. Такой нескладеха не удержится в седле и пяти минут. Оставалась любовь к электричеству, то бишь к прогрессу… Здесь я заметил, что чудесная трость нашего клиента пониже набалдашника перетянута синей клейкой лентой, какую используют мастера-электрики в целях изолирования тока, или как там это у них называется (признаться, я мало что в этом смыслю).
- Ваш дедуктивный талант в значительной степени объясняется преждевременно развившейся дальнозоркостью, - шепнул я своему приятелю, садясь рядом и пристраивая чемодан к себе на колени. Можно было пристегнуть его и сзади, но мне доставляло удовольствие держаться за скрипучую, пахнущую новой кожей ручку.
- Вы не представляете, как я волновался! - Дез Эссар тронул поводья, но всем корпусом был повернут к нам. - Я не сомкнул глаз всю ночь. Но теперь всё будет хорошо, всё будет, как говорят у вас, капитально. Я правильно выразился?
- Судя по телеграмме, дело срочное, - сухо сказал Холмс. - Так что не будем терять времени. Переходите к самой сути. Пока без подробностей.
- К самой сути? Вы правы, вы правы! Сейчас…
Француз подумал, поправил очки и выпалил:
- Вы видите перед собой очередную жертву ужаснейшего преступника современности!
- Ужаснейшим преступником современности был профессор Мориарти, - сказал ему я. - Но он, благодаря мистеру Холмсу, уже восемь лет покоится на дне Рейхенбахского водопада. Кого же вы имеете в виду?
- Как кого, как кого?! - Наш возница чуть не подпрыгнул на сиденье. - Конечно же Арсена Люпена!
Очевидно, выражение моего лица было вполне красноречиво - в ясных детских глазках дез Эссара, глядевших на меня сквозь толстые стекла очков, отразилось недоверчивое, чуть ли не оскорбленное изумление.
- Вы не слышали об Арсене Люпене?!
Здесь Холмс позволил себе довольно бестактную реплику в мой адрес.
- Видите ли, сэр, мой ассистент - настоящий англичанин. Он читает только британские газеты и не интересуется новостями с континента. Да будет вам известно, Уотсон, что Арсен Люпен - криминальный гений. Я бы даже сказал, вундеркинд, потому что ему всего двадцать пять лет. Невзирая на юный возраст, он совершил множество изобретательных и дерзких краж. Это герой парижских бульварных листков, куда он иногда даже посылает письма и объявления. Люпен вообще большой любитель театральности. Коронный трюк, при помощи которого он неизменно срывает аплодисменты публики - украсть миллион у какого-нибудь богача, а потом сделать щедрый жест и малую толику добычи подарить какому-нибудь бедняку. Разумеется, не забыв сообщить об этом газетам. Однако этот Робин Гуд не брезгует шантажом, похищением людей и безжалостным вымогательством. Я давно слежу за его карьерой и очень рад, что наши дороги наконец пересеклись. Предчувствие меня не подвело! Я знал, что поездка окажется интересной.
Наш клиент слушал адресованное мне объяснение, бормоча «Негодяй! Мерзавец!» и прочее подобное.
Интересная у него была манера править экипажем. Он явно хотел, чтобы коляска ехала как можно быстрей, но к помощи кнута ни разу не прибег - лишь потряхивал поводьями и приговаривал: «Plus vite, mes fillettes, plus vite!».
- Продолжайте, сэр. Я весь внимание.
Повторять Холмсу не пришлось. Дез Эссар окончательно развернулся к нам, предоставив лошадей самим себе, и вскричал:
- Адская машина! В моем доме спрятана адская машина! Это правильное название? Если сегодня до полуночи я не отдам все свои деньги, замок взлетит на воздух! «С последним ударом часов старого века» - так сказано в письме!
Он захлебнулся от волнения, а Холмс назидательно сказал:
- Видите, Уотсон, мистер Люпен тоже считает, что девятнадцатый век заканчивается именно сегодня.
- Поздравляю с таким единомышленником, - парировал я, но, как и всякий раз, когда мне удается остроумно ответить, Холмс сделал вид, будто не расслышал.
Коляска сначала грохотала по булыжной мостовой, мимо скромных обшарпанных домиков, потом свернула на высокий берег залива. Где-то звонил церковный колокол, воздух пах морем, свежей выпечкой, свечным воском.
Выкрикнув про «адскую машину», дез Эссар закашлялся и жалобно закончил:
- Он угрожает взорвать мой дом. Где-то там бомба с часовым механизмом. Времени остается всё меньше, и я не знаю, что делать… Вот вам суть, без подробностей…
Самое время было задавать вопросы, но Холмс почему-то молчал и лишь барабанил пальцами по скрипичному футляру.
Пришлось взяться за дело мне.
- Помилуйте, да не блеф ли это - про адскую машину с часовым механизмом? Люпен просто хочет вас напугать.
Клиент уныло вздохнул:
- В записке сказано: «честное слово Люпена», а все знают, что честное слово этого бесчестного человека тверже стали.
Мы ехали по уютной сельской дороге, мимо старой каменной стены, над которой шумели ветвями старые вязы.
- Вы, разумеется, искали бомбу? - продолжил я.
- Мы с мсье Боско, это мой управляющий, перевернули весь замок.
- А где записка этого… как его… Люпена?
- Она дома. Мы уже почти приехали.
В самом деле, экипаж взял влево и минуту спустя остановился у кованых ворот, украшенных фамильным гербом.
- Сейчас отворю. - Дез Эссар кряхтя слез на землю и зазвенел, ключом. - Привратника я отпустил, как и всю остальную прислугу. Зачем зря рисковать жизнью людей? Нет-нет, про бомбу они ничего не знают. Я сказал, что все могут встретить Новый Год в кругу семьи… Остался лишь мсье Боско. Добровольно. Он-то знает всю правду. Я взял его на службу в сентябре, когда умер старый управляющий. Удачнейший выбор! Достойный человек мсье Боско, и очень храбрый.
Лошади без понукания вошли в открытые ворота, остановились. От площадки, за которой начинался старый парк, отходили две аллеи - одна вправо, другая влево. Хозяин запер замок, сел на место и направил коляску влево.
- Правая аллея ведет прямо к дому, левая - к службам, - пояснил он. - Заглянем к управляющему. Вдруг есть новости?
Густые кусты подступали к самой дорожке, над головой смыкались кроны высоких дубов и лиственниц. День, и без того хмурый, разом померк.
Меж зарослей мелькнула широкая лужайка, а за ней мрачный силуэт замка Во-Гарни: дом-ларец с высокой угловатой крышей и круглыми башнями. Окна были темны и слепы. Мне вообразилось, будто здание зажмурилось от ужаса, предчувствуя свою скорую гибель. А тут еще где-то наверху хрипло закричал ворон.
Я вспомнил скверное предчувствие, посетившее меня час назад, когда я еще ничего не знал про адскую машину, и поежился.
III
Дез Эссар остановил лошадей возле конюшни. Это была красивая постройка, представлявшая собой уменьшенную копию главного дома - с башенками, с грифонами на углах крыши.
- Мсье Боско! - тонким голосом закричал владелец замка. - Мсье Боско!
И еще что-то вопросительное, чего я не разобрал, ибо мое знание французского оставляет желать лучшего.
В одном из окон второго этажа, где, видимо, располагались жилые комнаты, появился тощий мужчина. Он был за стеклом, на темном фоне, и я разглядел лишь белый угол манишки с черным галстуком и несоразмерно большую голову - нет, то были длинные, стоящие торчком волосы. Силуэт управляющего показался мне похожим на одуванчик.
- A-t-on telephone? - закричал хозяин (это я понял). Боско помотал головой, его пышная прическа качнулась.
Тогда дез Эссар показал на нас:
- Monsieur Шерлок Холмс! Docteur Уотсон!
- «Они приехали, теперь всё будет хорошо, - вполголоса перевел мне дальнейшее Холмс. - Оставайтесь у аппарата».
Господин Боско кивнул хозяину, поклонился нам и исчез. За все время он не произнес ни слова.
- Таково условие этого негодяя, - пояснил дез Эссар, трогая с места. - Кто-то постоянно должен находиться у телефона. У меня всё оборудовано по последнему слову техники. Между квартирой управляющего и домом телефонная связь. Один поворот рычага, и раздается звонок. Просто не знаю, что бы я делал без Боско.
Коляска остановилась у парадного входа, который разместился внутри нарядной остроконечной башенки.
Теперь, вблизи, я мог рассмотреть замок как следует и убедился, что здание не такое уж древнее: не старина, а имитация под старину.
- Стиль «Людовик Тринадцатый», - определил Холмс, отличный знаток архитектуры. - В сороковые годы был весьма популярен во Франции, под воздействием моды на мушкетерские романы.
- Да, мой папа обожал Александра Дюма, - подтвердил хозяин.
Я уже успел привыкнуть к своеобразным манерам дез Эссара и не удивился детскому слову «папа», так мало вязавшемуся с возрастом и седыми волосами этого господина.
В отделанной резным дубом прихожей он гордо повернул большой фарфоровый выключатель, и вспыхнул яркий свет.
- У меня прекрасное электрическое освещение, - горделиво объявил дез Эссар. - Смотрите: вот еще один щелчок, и зажглись лампы всего первого этажа.
- Однако еще не стемнело, - сказал я.
Хозяин с явным сожалением погасил свет и повел нас через анфиладу холодных комнат, уставленных громоздкой старинной мебелью.
В большой зале, где, благодарение Господу, горел камин, мы сели за длинный стол, сверху прикрытый большой белой салфеткой, под которой угадывались очертания бутылок и каких-то ваз.
- Ну вот. Теперь я расскажу вам всю эту кошмарную историю обстоятельно, не упуская никаких деталей, - пообещал дез Эссар. - Я знаю, в вашем деле детали важнее всего. Начну с моего покойного папы…
Поскольку вступление звучало не слишком увлекательно, я позволил себе несколько отвлечься, чтобы оглядеться по сторонам.
Комната была довольно любопытная. Судя по буфетам и длинному столу, она служила столовой. На всех плоских поверхностях - каминной доске, комодах, особых столиках - стояли макеты парусных кораблей, некоторые изрядного размера. По стенам были развешаны портреты предков. Один из них в особенности привлек мое внимание.
На картине был изображен лихой капитан в длинном завитом парике и с подзорной трубой в руке. За его спиной белели паруса и кудрявились клубы порохового дыма. Художник явно старался придать курносой, свирепой физиономии моряка благообразие, но не слишком в этом преуспел.
- …Вот папин портрет, - говорил тем временем хозяин. - Ах нет, доктор, вы не туда смотрите! Это Жан-Франсуа, наш родоначальник, один из храбрейших и благороднейших капитанов Короля-Солнца. Он привез из Южных морей целый сундук с драгоценностями и купил это поместье. А папин портрет - третий справа.
Я перевел взгляд в указанном направлении.
С холста на нас смотрел пухлый очкастый господин в мундире национального гвардейца с моделью фрегата в руках. От далекого предка дез Эссар-pere унаследовал курносость и шальной блеск глаз; сыну передал овал лица и близорукость.
- Всё это очень интересно, но не могли бы вы перейти к делу, - нетерпеливо сказал Холмс. - Лучше расскажите, как и где вы искали бомбу.
- Но к этому я и подбираюсь! Если я не расскажу про папу, вы не поймете, почему мы ничего не нашли!
Дез Эссар оглянулся на каминные часы, всплеснул руками и заговорил с удвоенной скоростью:
- Понимаете, это был необычный человек. Как говорили в те времена, большой оригинал, а выражаясь по-современному, редкостный чудак. Он унаследовал крупное состояние и тратил его на всевозможные причуды. У нас в парке был собственный зверинец, представляете? В клетках жили волки, лисы, кабаны, даже медведь. Папа поймал их сам. Помню, что личным лакеем при нем был маленький черный пигмей из Африки - я ужасно его боялся. Перед домом стояла медная кулеврина с корабля нашего родоначальника, и по праздникам папа самолично из нее палил. Это и послужило причиной его преждевременной кончины. 8 июля 1860 года, в день моего семилетия, кулеврину разорвало, и папа скончался на месте…
Хозяин выдержал приличествующую этому скорбному сообщению паузу, а я, произведя несложный арифметический расчет, в очередной раз поразился точности холмсовских оценок: он сразу сказал, что наш клиент моложе, чем кажется на первый взгляд.
- Я долго мог бы перечислять странности характера моего папы, его эксцентричные выходки, но остановлюсь лишь на одной из них, для нас самой существенной. - Дез Эссар описал рукой подобие круга. - Я имею в виду этот дом. Папа разобрал до основания и полностью перестроил родовое гнездо, напичкал его всякими багателями… ну, то есть всякой всячиной: тайными ходами, секретными нишами, поющими полами, замурованными в стены трубами, которые начинали вздыхать и выть при определенном направлении ветра… Матушка эти фокусы ненавидела всей душой. После трагической гибели папы она разломала, что смогла. Но нашла она далеко не всё. Например, восемь лет назад, когда меняли обои в малом будуаре, в стене обнаружилась ниша с непристойными книжками. В прошлом году в овраге, что у ограды парка, - дез Эссар махнул куда-то влево, - осыпалась земля, и в склоне открылся подземный ход, который, очевидно, раньше вел к дому, но успел обвалиться. А позапрошлой осенью…
- Можете не продолжать. Все и так понятно, - перебил его Холмс, энергично сжимая и разжимая пальцы, что всегда служило у него признаком предельного возбуждения. - Бомба спрятана в тайнике, местонахождение которого не было известно вашей матери и тем более не известно вам.
- Да-да, именно это я и хотел… Где-то здесь, действительно, есть тайник, о котором я не знаю. Не спрашивайте, откуда секрет известен Люпену - это меня поражает больше всего. Выходит, гнусный вор знаком с домом лучшей чем его законный владелец!
- Помилуйте, сэр, - не мог не заметить я. - Несмотря на ваши уверения в незыблемости честного слова шантажиста, по-моему, он просто берет вас на испуг. Скорее всего, никакого тайника не существует.
- Существует! - вскричал дез Эссар. - В этой наглой записке даже указан код, при помощи которого бомбу можно отыскать!
Тут я решительно перестал что-либо понимать, а Холмс благодушно обронил:
- Думаю, Уотсон, нам пора наконец взглянуть на этот роковой документ.
Хозяин брезгливо, словно жабу, взял с камина листок и протянул моему приятелю.
Заглянув через плечо, я увидел, что записка начертана размашистым щегольским почерком на голубой бумаге с монограммой:
AL
Холмс пробежал текст взглядом, усмехнулся и прочитал еще раз, уже вслух, сходу переводя на английский.
Start-Stop это реальность для Бентли; Немецкая кухня - рецепты и способы приготовления кулинарных блюд. Предыдущая страница 30 Следующая страница
|
