вы покупали постельное белье через интернет?; интернет спортивное питание
Она помылась в настоящем душе, выпила крепкого чаю, расчесала волосы, переменила белье. Салах тем временем вел важные переговоры с хозяином. Прежде чем выяснил всё, что поручила Пелагия, выпил семь или восемь чашек кофе.
Оказалось, что нововыстроенный город Усдум (так по-арабски произносится «Содом») от Бет-Кебира недалеко, всего пятнадцать верст, но женщинам туда ход заказан. Лути - люди хорошие, за работу и поставки платят щедро, но у них свои правила.
- Кто такие «лути»? - спросила Полина Андреевна.
- Лути - это народ Лута. Того Лута, кто ушел из Усдума, а город сгорел.
А, народ Лота, поняла Пелагия, то есть мужеложцы.
Салах объяснил, что рабочие из Бет-Кебира входят в Усдум по специальному пропуску, а женщинам нельзя попасть дальше заставы, которая в пяти верстах от города. Дорога только одна, зажата между озером и длинной горой Джебель-Усдум. На заставе турецкие солдаты, начальника звать Саид-бей. Турки стерегут дорогу очень хорошо, даже ночью не спят, что для турецких солдат удивительно. И бакшиш не берут, что удивительно вдвойне. А всё потому, что лути им очень хорошо платят. Раньше Саид-бей со своими солдатами ютились в палатках, посреди пустыни. Они ловили контрабандистов и жили очень-очень плохо, а теперъ лути попросили почтенного юзбаши перенести свой пост на дорогу, и турки стали жить очень-очень хорошо.
Сведения были неутешительными, Пелагия занервничала.
- А нельзя ли обойти заставу через пустыню, с другой стороны горы?
Салах пошел к хозяину пить еще кофе.
- Нет, нельзя, - сказал он, вернувшись. - Днем солдаты с гора увидят, у них там вышка. А ночью через пустыня не проехать, не пройти: ямы, камни, ноги сломаешь, шея свернешь.
- Скажи хозяину, я дам двадцать франков тому, кто проведет меня через заставу.
Верный помощник снова отправился на переговоры. Через четыре чашки кофе вернулся с довольным и загадочным видом.
- Можно. Гора Джебель-Усдум дырявая. Весной ручей течет, дырка находит. Тысяча лет вода течет - пещера. Хозяин знает, как через гора пролезть, но двадцать франк мало. Хочет пятьдесят. Пещера страшная, там джинны огня живут.
Услышав про пещеру, Полина Андреевна содрогнулась. Снова лезть в земное чрево? Ни за что - хоть с джиннами, хоть без джиннов.
Салах понял ее гримасу по-своему. Подумал немного, почесал затылок.
- Да, пятьдесят франк очень много. Дай мне двадцать пять, я тебя без пещера провезу.
- Но как?!
- Мой дело, - ответил палестинец с хитрым видом.
И вот они ехали мимо невысокого хребта, который, наверное, был единственным в своем роде: гора, расположенная ниже уровня моря. Впереди показалась большая парусиновая палатка и шлагбаум - турецкий пост.
Полина Андреевна оглянулась.
Сзади тащилась большая фура с эмблемой «S&G Ltd» на бортике, груженная рыхлой черной землей.
- Куда ты меня спрячешь? - уже в сотый раз спросила монахиня у таинственно молчаливого Салаха.
- Никуда. Повернись сюда. Он достал из дорожной сумки лаковую коробочку.
- Что это?
- Подарок. Марусе купил. Три франк платил - отдашь.
Пелагия увидела в маленьких ячейках белила, помаду, пудру и еще что-то вязкое, черное.
- Не верти башка, - сказал Салах, придерживая ее рукой за подбородок.
Окунул палец и быстро намалевал Полине Андреевне что-то на щеках. Растер. Провел кисточкой по бровям, ресницам. Потом намазал помадой губы.
- Зачем?! - пролепетала оцепеневшая монашка.
Достала зеркальце и пришла в ужас. На нес смотрела чудовищно размалеванная физиономия: свекольные щеки, огромные брови вразлет, подведенные глаза, вульгарно сочный рот.
- Ты сошел с ума! Поворачивай назад! - крикнула Пелагия, но хантур уже подъезжал к шлагбауму.
- Молчи и улыбайся, всё время улыбайся и делай вот так. - Салах подвигал бровями вверх-вниз, глаза закатил под лоб. - Шире улыбайся, совсем шире, чтоб все зубы видно.
Бунтовать было поздно. Пелагия раздвинула губы, сколько было возможности.
Подошли двое солдат в линялых синих мундирах и офицер при сабле - не иначе, тот самый Саид-бей.
Он сердито ткнул пальцем на Пелагию, заругался. А на фуру с землей даже не посмотрел, та преспокойно проехала под качнувшимся кверху шлагбаумом.
Полина разобрала слово «кадын» - кажется, по-турецки это значит «женщина». Ну конечно, сейчас офицер завернет их обратно, и путешествию конец.
Салах брани не испугался, а сказал что-то, смеясь. Саид-бей посмотрел на Пелагию с любопытством, задал какой-то вопрос. В его голосе звучало явное сомнение.
Вдруг палестинец ухватил пассажирку за подол платья и потянул кверху. От ужаса Пелагия заулыбалась так, что шевельнулись уши.
Солдаты заржали, офицер тоже расхохотался, махнул рукой - ладно, проезжай.
- Что... что ты ему сказал? - боязливо спросила Пелагия, когда застава осталась позади
- Что ты мальчик, одетый как баба. Что лути купили тебя в Яффо. Юзбаши сначала не верил. Я говорю: «Не веришь - между ног ему смотри». И хочу тебе юбку поднять. Саид-бей не станет у мальчик между ног смотреть, а то солдаты думают, их юзбаши тоже лути.
- А... если бы все-таки посмотрел? - спросила бледная Пелагия.
Салах философски пожал плечами:
- Тогда плохо. Но он не посмотрел, застава мы проехали, с тебя еще двадцать пять франк.
Долг Полины Андреевны ее кучеру, проводнику и благодетелю со дня отъезда из Иерусалима увеличился до астрономических размеров. Деньги, выплаченные Фатиме, были только началом. К этой сумме Салах приплюсовал плату за страх, пережитый им во время черкесского приключения, потом стоимость проезда до Мертвого моря и отдельно от Бет-Кебира до Усдума. Были по пути и другие поборы, помельче. Пелагия уже сама не знала, каков общий итог, и начинала опасаться, что ей с этим вымогателем никогда не расплатиться.
Внезапно она заметила, что он разглядывает ее с каким-то странным, вроде бы даже взволнованным выражением лица.
- Что такое? - удивилась Полина Андреевна.
- Ты умная и храбрая, - с чувством сказал Салах. - Я сначала думал, какая некрасивая. Это потому что красные волосы и худая. Но красные волосы можно привыкнуть. И худая не будешь, если дома сидеть, много спать, хорошо кушать. А если пудра-помада мазать, ты почти красивая. Знаешь что?.. - Его голос дрогнул, глаза влажно блеснули. - Иди ко мне четвертая жена. Тогда можно долг не платить.
Это он делает мне предложение, поняла Пелагия и, к собственному удивлению, была польщена.
- Благодарю, - ответила она. - Мне приятно, что ты так говоришь. Но я не могу стать твоей женой. Во-первых, у меня есть Жених. А во-вторых, что скажет Фатима?
Второй довод, кажется, подействовал сильнее, чем первый. К тому же в процессе объяснения Полина Андреевна достала флягу и стала смывать с лица косметику, отчего ее красота, должно быть, померкла.
Салах вздохнул, щелкнул кнутом, и хантур покатил дальше.
Гора закончилась резким, почти вертикальным уступом, и из-за поворота безо всякого предупреждения вынырнул город.
Он лежал в небольшой котловине, с трех сторон окруженной холмами, и был невообразимо красив, словно перенесенный сюда из древней Эллады.
Не веря глазам, Полина Андреевна смотрела на украшенные статуями фронтоны, на стройные колоннады, мраморные фонтаны, красные черепичные крыши. Опоясанный цветущими садами, город словно покачивался в знойном струящемся воздухе.
Мираж! Мираж в пустыне, подумала восхищенная путешественница.
Подъехали к зеленой аллее, где лежали груды тучного чернозема. Там уже стояла давешняя фура, пока еще не разгруженная. Возница исчез - наверное, отправился за указаниями. Несколько арабов копали ямы для деревьев, поливали клумбы, стригли траву.
- Это настоящий элизиум, - прошептала Пелагия, вдыхая аромат цветов.
Спрыгнула на землю, встала за розовыми кустами, чтобы не привлекать к себе внимания, и всё не могла наглядеться на волшебное зрелище.
Когда первый восторг прошел, спросила:
- Но как же я попаду в город?
Салах пожал плечами:
- Не знаю. Я только обещал везти тебя через застава.
Танец Иродиады
Скользя по мраморному полу, она всё пыталась ухватить гаснущую мелодию.
Прам-пам-пам, прам-пам-пам, два раза покружиться, взметнув невесомым облаком газовый пеньюар, потом присесть в книксене и взлететь, воспарить, а руки - как лебединые крылья.
Раньше она танцевала под граммофон, но теперь механическая музыка стала ей уже не нужна. Божественные мелодии, которых не смог бы воспроизвести сам Паганини, зарождались у нее внутри. Жизнь их была коротка, не предназначена для повторения и оттого особенно прекрасна.
Но сегодня что-то мешало музыке, гасило ее, не позволяло волшебной силе развернуться.
Пара-пара-рам-па-пам, пара-пара-рам-па-пам... Нет, не так!
В благословенном оазисе, надежно укрытом от грубого мира, Иродиада открыла в себе два источника каждодневного наслаждения, два новых таланта, о которых прежде и не подозревала.
Первым был танец - не для домашних, не для гостей и уж тем более не для посторонних зрителей, а исключительно для самой себя.
Превратиться в гармонию, в грациозное движение. Ощутить, как тело, прежде такое непослушное, ржавое, скрипучее, делается легче пуха, пружинистей змеи. Кто бы мог подумать, что на пятом десятке, когда от собственной плоти, кажется, уже ничего нельзя ожидать кроме предательства и разочарований, только и начнешь сознавать, что за совершенный организм твое тело!
В доме тихо-тихо. Левушка и Саломея нежатся в спальне, они встанут ближе к вечеру, когда смягчится зной. Антиноша плавает в бассейне, его из воды артелью бурлаков не вытащишь.
Каждый день, в послеобеденный час, предоставленная сама себе, Иродиада танцевала перед зеркалом, в полной тишине. Электрический вентилятор гонял по атриуму волны ароматизированного воздуха. Танцовщица выделывала pas неописуемого изящества, по лицу ее сбегали капельки пота и тут же высыхали.
Полчаса абсолютного счастья, потом принять восхитительно холодный душ, выпить бокал смолистого вина со снегом, накинуть шелковый хитон - и на встречу со вторым наслаждением, в сады.
Но целиком отдаться движению сегодня никак не получалось, а в голове, которая должна быть полна одной лишь музыкой, вихлялась мышиным хвостиком какая-то смутная, тревожная мысль.
П'опадет, погаснет, послышался вдруг Иродиаде картавый голос, и она остановилась.
Ах вот оно что.
Вчерашний разговор.
Нелепого человека в перепоясанном синей веревкой рубище привезли в город Збышек и Рафек, двое сумасбродных варшавян. Они гоняли наперегонки в колесницах вдоль моря и подобрали на шоссе бродягу, рассмешившего их своим видом. Выяснив, что странник прибыл из России, повели к своим русским друзьям - показать.
Она была дома одна. Левушка заседал в Ареопаге, дети ушли на пляж.
Когда оборванец назвался Мануйлой, предводителем «найденышей», хозяйка развеселилась. Бедняге было невдомек, что по воле случая ей известно о смерти настоящего Мануйлы, которого убили, можно сказать, почти на ее глазах.
Иродиада не спешила с разоблачением, поджидала эффектного момента. Когда шалопаи-варшавяне повели бродягу смотреть город, Иродиада отправилась с ними.
Лже-Мануйла вертел головой во все стороны, беспрестанно ахал и удивлялся, сыпал вопросами. Збышек с Рафеком больше гоготали и валяли дурака, так что роль гида исполняла Иродиада.
А женщин вы что же, совсем не признаете, недоумевал самозванец.
- Признаем и уважаем, - отвечала она. - У нас на Западной площади есть Памятник жене Лота - нашли на берегу соляную колонну и заказали скульптору высечь из нее статую. Многие, правда, возражали против нагой женской фигуры, но большинство проявили терпимость. Мы ничего не имеем против женщин, только нам лучше без них, а им без нас.
Что же, и женский город тоже где-нибудь ееть, спросил «пророк».
- Пока нет, - объяснила Иродиада, - но скоро будет. Наш благодетель Джордж Сайрус намеревался купить для дев-женолюбиц землю на острове Лесбос, но греческое правительство не позволило. Тогда он придумал отстроить Гоморру - работы там уже начались. Мы будем дружить с нашими соседками, как дружат люди и дельфины. Однако стихия дельфина - море, а стихия человека - суша, и потом, зачем же человеку и дельфину совокупляться?
Забавный пройдоха восхищался красотой построек и техническими усовершенствованиями, которых в Содоме имелось неисчислимое множество: и электрический трамвай, ходивший от Акрополя до пляжа, и синематограф, и каток с искусственным льдом, и многое-многое другое.
Но больше всего фальшивого Мануйлу заинтересовали отношения между содомцами: есть ли у них семьи, или всяк живет сам по себе?
Иродиада, предвкушавшая миг разоблачения, вежливо ответила, что семей с детьми вроде ее собственной здесь очень мало. Некоторые живут парами, а большинство просто наслаждаются свободой и безопасностью.
Потом Рафек и Збышек стали звать в Лабиринт, особенное место, где молодежь в темноте творит всякие непристойности. Иродиада не пошла, она уже вышла из возраста, когда человека занимают плотские безобразия, - теперь больше ценила чувства. К ее удивлению, бродяга в Лабиринт тоже не захотел, сказал, что ничего нового в этих забавах нет, они были и у римлян, и у греков, и у вавилонян.
Так и получилось, что Иродиада осталась с ним вдвоем.
- Что, Божий человек, обрушит на нас Господь огнь и серу за эти прегрешения? - насмешливо спросила она, кивая в сторону Лабиринта, из которого доносились хохот и дикие вопли.
За это навряд ли, пожал плечами «пророк». Они ведь друг друга не насильничают. Пускай их, если им так радостней. Радость свята, это горе - зло.
- Ай да пророк! - развеселилась Иродиада. - Может, ты тоже из наших?
Как же он ответил-то?
Нет, сказал, я не из ваших. Мне вас жалко. Путь мужчины, любящего мужчин, печален и ведет к отчаянию, потому что бесплоден.
Он какими-то другими словами это сказал, менее складно, но смысл был именно такой, и Иродиада от неожиданности вздрогнула. По инерции попробовала пошутить:
- Бесплоден - оттого что у нас не может произойти детей?
А он серьезно так: и от этого тоже. Но не только. Мужчина - черная половинка души, женщина - белая. Знаешь, от чего возникает новая душа? Оттого, что из Божьего огня высекается маленькая искорка. А высекается она, когда две половинки души, белая и черная, тычутся друг в друга, пытаются понять, одно они целое или нет. Вам же, бедным, своей половины никогда не сыскать, потому что черное с черным не соединяется. Пропадет твоя полудуша, угаснет. Тяжкая это доля - вечное одиночество. Сколько ни тычьтесь друг в друга, искры не будет. Вот в чем беда-то: не в блуде тела, а в заблуждении души.
Иродиада и забыла, что собиралась посмеяться над самозванцем. Какая, в сущности, разница, кто он таков на самом деле? Бродяга заговорил о том, что она чувствовала и сама, только не знала, как обозначить.
Стала возражать.
Разумеется, дело совсем не в телесном. Когда дурман запретности растаял и стало не нужно прятаться от общества, обнаружилось, что не так уж ей и нужны страстные соития с любимым. Важнее нежность, защищенность, каких никогда не познаешь с женщиной, потому что женщины другие. А тут не надо прикидываться, тебя понимают с полуслова, даже и вовсе без слов - вот что важно. Мы вместе, мы одинаковые. Никакого столкновения противоположностей, никакого раздира. Блаженство и покой.
Втолковывала всё это чужому человеку, волнуясь и горячась, - вот как зацепили Иродиаду его речи.
Тот слушал-слушал, потом грустно покачал головой и говорит: а искры все равно не будет. Нет искры - нет и Бога.
Вчера Иродиада с ним не соглашалась, стояла на своем, а сегодня, когда лже-Мануйлы рядом уже не было, оброненные им слова - «вечное одиночество», «заблуждение души» - вдруг выплыли из памяти и прогнали музыку.
Что-то Левушка всё больше времени проводит с Саломеей.
Нет, это не ревность, а то самое, о чем говорил странник: страх одиночества. И Антиной дома почти не бывает - у него новые увлечения, новые друзья. Возможно, они ему не только друзья...
А ведь всего месяц, как приехали сюда, в мужской рай. Говорят, семьи в Содоме долго не держатся. И что тогда останется?
Нетак мало, подбодрила себя Иродиада. Останутся танцы и сады.
Кстати, о садах.
Подошло время проведать пионы и мушмулу. Да и к розам заглянуть - не переусердствовал ли Джемаль с поливкой.
Иродиада прогнала печальные мысли прочь. Надела невесомый хитон, обвязала волосы голубой лентой.
Солнце еще палило вовсю, но с Аваримских гор уже веяло ветерком, обещавшим вечернюю прохладу.
Прошла тенистой улочкой к Западным воротам, приветливо кивая встречным, а с некоторыми и целуясь.
Все мысли теперь были только о саде.
Перед вечерней зарей нужно будет разрыхлить клумбы, чтобы рассада подышала. Завтра из Хайфы должны доставить земляных червей. Тогда можно будет всерьез взяться за персиковую аллею. Через год-другой в Содоме будут такие сады, каких этот злосчастный край не видал и во времена Лота.
Вот чему надо было посвятить жизнь! Не гимназистов латыни учить, а сады и цветники выращивать. В России растениям благодать. Там и воды сколько пожелаешь, и земля живая, не то что здесь.
Впрочем, такого чернозема, какой доставляют сюда фурами, не найти и в России. Особой пропитки, больших денег стоит. Слава Богу, у мистера Сайруса денег много.
За городской стеной походка Иродиады стала энергичной, деловитой. Позабыв о жаре, она обошла деревья, кусты, клумбы. Пожурила старшего садовника - так и есть, он поливал розовые кусты равномерно, а с восточной стороны, куда по ночам дует бриз, нужно бы поменьше. Джемаль слушал внимательно - знал, что у старого лути особый дар от Аллаха понимать жизнь растений, и относился к этому таланту с почтением.
В университете среди прочих ненужных премудростей Иродиада изучала и древнееврейский, поэтому арабский язык ей давался на удивление легко. Уже на второй неделе совместной работы они с Джемалем отлично понимали друг друга.
- Это что такое? - недовольно показала Иродиада на повозку с черноземом. - Где возница? Почему не разгрузил?
- Там женщина, - сказал Джемаль, показывая на крайний из розовых кустов. - Как проехала, неизвестно. Садык отправился сказать караульному.
Поклонился и пошел поливать клумбы.
Иродиада обернулась. За кустом в самом деле кто-то прятался.
Подошла ближе - действительно, женщина. Издалека видно, что не ряженка, а натуралка. Не столько даже по фигуре, сколько по наклону головы, по чуть отставленной в сторону руке. Это не подделаешь, сколько ни старайся.
Надо ей сказать, чтоб уезжала подобру-поздорову. Начальник службы безопасности - бывший британский полковник, с ним шутки плохи. Сдаст нарушительницу турецкому караулу, да еще оштрафует Саид-бея за нерадивость, а тот выместит злобу на любопытной дурехе, у азиатов ведь джентльменство не в заводе.
Яков Михайлович подслушивает
И не думалось, и не гадалось, что так ловко получится, с фурой-то. Повезло - оказался в нужном месте, в нужное время.
А сначала клял себя, что перемудрил - когда, можно сказать, заживо в сырую землю лег. Пока тащились по шоссе, проклял все на свете. Жарко, червяки под одежду лезут. Один, стервец, даже в ноздрю прополз - чудо, что не расчихался.
Дышал через камышинку, просунув ее сквозь чернозем. Потом и смотреть приладился. Был у Якова Михайловича при себе глиняный кувшин с длинным горлышком, воду пить. Содержимое мало-помалу вылакал (заодно и земли-матушки накушался), а сосуду придумал полезное применение. Горлышко у основания переломил пальцами - получилась трубка. Высунул ее наружу, обрел зрение. Кувшин земляного цвета, так что снаружи горлышко и с двух шагов не разглядишь. По правде сказать, не ахти какие обзоры открывались через сию малую дырку, но лучше, чем вовсе безглазым быть. Повернешь туда, сюда - вроде как через подзорную трубу смотришь. Или как через оптическую палку на субмарине, перископ называется.
Про везение стало ясно, когда фура уже прибыла, куда ей положено, и остановилась. Тут обнаружилось, что Рыжуха, за которой Яков Михайлович всю дорогу через свой перископ приглядывал, топчется здесь же, рядышком. Вылезла из своей таратайки, встала за розовым кустом, а от того куста до яковмихайлычева наблюдательного пункта рукой подать.
Монашка повздыхала, попричитала, как же ей теперь в город попасть. Ее арап (Салахом звать) сочувствия никакого не выразил.
Мальчишкой надо было одеться, коза ты безмозглая, мысленно укорил Рыжуху тайный созерцатель. Еще и теперь, может, не поздно, соображай.
Но та всё переминалась с ноги на ногу да вздыхала.
Он, однако, за нее не волновался. Знал по опыту - никакая она не безмозглая и что-нибудь обязательно придумает, от своего не отступится. Верный был расчет, на рыжую ставить. Не дураки придумали.
Немножко тревожился он из-за другого - не улизнула бы снова, как в прежние разы. Очень уж шустра и непредсказуема. Не всё ж Господу Богу ради Якова Михайловича на чудеса расщедриваться.
Вдруг шаги. И голос - высокий, с подвзвизгом, полубабий-полумужской:
- Madame, vous n'avez pas le droit de rester id. - И потом по-русски, удивленно. - Вы?!
Яков Михайлович развернул свою подзорную трубу в направлении странного голоса. Увидел в кружочке немолодую накрашенную бабу в парике, легком платьишке и сандалиях (что-то ступни широковаты). Понятно: ряженый бабой содомит.
Монашка обрадовалась старому педерасту, как родной маме.
- Ах, какая удача, что я вас встретила! Здравствуйте, милая Ираида!
каталог! Автомобили цена hyundai. Агентство; продвижение сайта в спб Предыдущая страница 25 Следующая страница
|
