19	Библиотека Борис Акунин

золотые номера; Известная интернет библиотека статей для вас
    Значит, судьба.
    - Вот что, Петюрников. Я сейчас приеду. Про мой звонок ни гу-гу.
    - Обижаете, товарищ лейтенант. Что я, без понятия? Вы справьтесь про меня в райотделе, у сержанта Зозули, он вам ска...
    Егор повесил трубку.
    Решено!
    Верил бы в бога - перекрестился.
    Петюрников оказался плотненьким плешастым мужчинкой, который сначала взглянул на вошедшего Дорина волком, а увидев красную книжицу, сразу заулыбался и даже закланялся, будто холуй из кино про дореволюционную жизнь.
    - Пока вы ехали, собрал все данные. Не беспокойтесь, внимания не привлек. Докладываю, - зашептал он Егору на ухо. - Не зря вы заинтересовались гражданкой Сориной, особа крайне подозрительная. Не комсомолка, общественной работой не занимается, политинформации игнорирует. В субботниках, правда, участвует. Но на груди под платьем носит крестик. Сам не видал - нянечка Будькова рассказала, она старушка глазастая. Сорина эта, хоть по штатному расписанию санитарка, но ведет себя будто принцесса какая. Врачи с ней цацкаются, потому что она дочка профессора Сорина из Глазного (между нами, тоже тот еще тип). Доктор Маргулис в нарушение правил берет ее ассистенткой на операции. Говорит, что она даст сто очков вперед любой операционной сестре.
    Хотел Дорин сказать противному вахтеру, чтоб заткнулся, но как услышал про доктора Маргулиса, навострил уши.
    - А с этим... с Маргулисом у нее что? - спросил он, чувствуя, что краснеет. Хорошо, свет в вестюбиле был тусклый. - Только по работе или...?
    - Выяснил, всё выяснил, - плотоядно улыбнулся Петюрников, и у Егора внутри всё сжалось. - Провожает ее, на концерты катает, ручку целует - не на работе, конечно, а после. Со свечкой я над ними не стоял, но отношения просматриваются невооруженным глазом. Тесные такие отношения, - и вахтер сделал похабный жест.
    Гнусный был тип этот Петюрников, да и сам Егор не лучше - зачем спрашивал?
    Сдвинув брови, Дорин строго сказал:
    - За информацию спасибо, пригодится. Но насчет Сориной вы, гражданин, ошиблись. У нас к ней претензий нет, совсем наоборот. Это я только вам говорю, по секрету, как преданному Органам товарищу. А теперь потихоньку, чтоб никто не видел, приведите ее. К кому, не говорите. Я подожду вон там, под лестницей. И последите, чтоб никто нам с ней не мешал.
    - Понял. Конспиративность обеспечу, в лучшем виде.
    Дорин стоял в темноте под лестницей, среди каких-то ведер и швабр. Волновался.
    Над головой процокали легкие шаги. Голос, от которого у Егора перехватило горло, произнес:
    - Где он, этот человек? Кто меня спрашивал?
    Взволнована. Наверное, нечасто санитарку Сорину срочно вызывают на вахту. Или, может, дурак Петюрников состроил очень уж таинственную рожу. Хорошо хоть не приперся вместе с ней. Наверное, остался на верхней площадке, «обеспечивает конспиративность».
    - Это я, - глухо сказал Дорин из своего укрытия, когда увидел тонкий силуэт в белом халате.
    Надя развернулась так стремительно, что Егор понял - узнала, по двум коротеньким словам!
    Он сделал несколько шагов вперед, на свет, и остановился, потому что Надежда испуганно попятилась.
    Еще бы. Вместо румяного молодца, кровь с молоком, перед ней стоял тощий, заросший неопрятной бородой субъект.
    - Это я, - повторил Егор, что, наверно, прозвучало глупо.
    Она всплеснула руками:
    - Что с тобой?!
    Пора было произносить слова, приготовленные по дороге. Дорин придумал хороший текст, убедительный. Но сумел проговорить только первую фразу:
    - Я не могу без тебя... - И сбился - очень уж Надя была красивая, еще красивее, чем он запомнил.
    - До такой степени? - потрясенно вымолвила она, глядя на его физиономию землистого цвета.
    - Да, - немедленно подтвердил лейтенант, инстинктивно угадав, что такого эффекта он бы не достиг никакими словами.
    И Надя бросилась к нему. Обнять не обняла, но стала гладить по впавшим щекам, по белобрысой щетине - а это было не хуже, чем объятья.
    - Как же ты измучился! И меня измучил, - шептала она, всхлипывая.
    Он помалкивал, лишь ловил губами ее пальцы.
    - Ты ушел от них, да? - улыбнулась она сквозь слезы. - Тебе было очень трудно это сделать, но ты все-таки ушел!
    Ужасно хотелось соврать, но это было бы вроде воровства или предательства. Глубоко вздохнув, Егор сказал:
    - Heт, я по-прежнему служу в Органах.
    Все-таки он не ожидал, что она так от него шарахнется. Будто обожглась о раскаленную плиту.
    - Тогда зачем? - И лицо будто заледенело. - Уходи!
    - Из-за Маргулиса? У тебя с ним любовь, да? Само сорвалось, он не хотел. И, главное, жалко так прозвучало, визгливо.
    - Саша очень порядочный человек: и замечательный специалист, - отрезала Надежда. - Он мой учитель. И в профессии, и в жизни. А люблю я тебя. Только мне с тобой нельзя.
    - Да кто это решил? - взорвался Егор. - Учитель жизни Маргулис? Или твой папаша, пережиток капитализма? Ты своим умом живи, собственную голову слушай! Сама говоришь, что любишь! Я без тебя вообще не могу! Чего еще-то? Остальное неважно!
    Чем громче он кричал, тем тише отвечала Надя:
    - Я слушаю сердце, оно не обманет. Мне нельзя с человеком, который на стороне Грязи и Зла.
    - Кто на стороне зла? Я?
    Егор опешил. Он думал, что такими словами только в дореволюционных книжках разговаривают. Ну и обидно, конечно, стало. Это шеф-то на стороне зла?
    - Да что ты знаешь про зло? - горько сказал Дорин. - Ходишь тут в беленьком халате, четвертая симфония Танеева, а через десять, нет, уже через девять дней начнется война. Страшная. Как попрутся на нас фашисты, со своими эсэсами и гестапами, тогда ты поймешь, где настоящее зло. Я и мои товарищи жизни не жалеем, чтобы защитить тебя, Викентия Кирилловича, Маргулиса твоего и еще сто пятьдесят миллионов советских людей. А ты нос воротишь! Железный Нарком для тебя, поди, хуже Антихриста, а он себя не жалеет, носится из штаба в штаб, чтоб подготовить Родину к обороне, а ты... Мы, значит, грязные, да? Чистый человек - не тот, кто грязи боится, а кто ее вычищает!
    Это и был заготовленный текст, только немножко скомканный. И произнес его Дорин резче, чем собирался, но очень уж она его «грязью и злом» оскорбила.
    - Война? - потрясенно повторила Надя. - Через девять дней? Господи!
    И перекрестилась.
    Выходит, другие его аргументы пропустила мимо ушей.
    - Это государственная тайна. Ты никому. Даже отцу. Иначе меня расстреляют. И правильно сделают...
    Она зажмурилась. Губы шевелились, но звука не было. Молилась, что ли? С нее станется.
    Егор ждал.
    Наконец, она открыла глаза, они были печальные, но спокойные.
    - Я никому не скажу, даже отцу. И я не считаю тебя грязным. Грязного я бы не полюбила. Но ты все равно уходи. Одним Злом другое не одолеть, это я точно знаю. Ничего, есть у нас Заступник и кроме твоего наркома.
    Откуда-то сверху женский голос позвал:
    - Сорина! Ты где? Начинаем!
    - Мне на операцию, - встрепенулась Надя. - Опаздывать нельзя. Прощай, Георгий.
    Это слово тоже было книжное. В жизни люди говорят: «пока», «до свидания» или «ну, бывай». От «прощай, Георгий» у Егора в груди похолодело.
    - Навсегда? - употребил он еще одно страшное слово.
    Теперь содрогнулась и Надя.
    - Нет, не навсегда! Когда-нибудь ты ко мне вернешься, я знаю! Только не было бы поздно.
    - Что, заведешь себе другого?
    - Нет. Просто боюсь, что не узнаю тебя... А другого у меня никогда не будет. Я же сказала: ты мой первый и последний.
    Сверху снова крикнули, уже сердито:
    - Сорина! Доктор ждет!
    - Иду! - отозвалась Надежда и убежала, смахивая с лица слезы.

Глава пятнадцатая
«ДАЛЕКО ПОЙДЕШЬ»

    Ровно в двадцать два ноль ноль Егор вернулся на Лубянку скорбный и с красными глазами, будто с похорон.
    На столе, под салфеткой со штампом «Спецбуфет», стояла тарелка с бутербродами - наверняка шеф перед уходом распорядился. Хотя Дорин ничего не ел почти двое суток, а из-под салфетки сочился чудесный копченый запах, ни сил, ни желания принимать пищу не было.
    Едва дойдя до дивана, Егор рухнул.
    Мыслей в голове не было. Чувств тоже.
    Все ресурсы организма - и физические, и психологические, и нравственные - были выведены в ноль. Топливные баки опустели до самого донышка.
    Невероятно длинный день, начавшийся целую вечность назад в темном и тесном подвале, подошел к концу.
    - 22 июня, через девять дней, - сказал Егор вслух, чтобы заставить себя думать про войну.
    Только чего про нее было думать? Начнется - будем воевать. Когда человек на свете один, воевать легко.
    Он повернулся на правый бок, сложил ладони под щекой (какое это было наслаждение после четырех недель сна врастяжку!) и уснул.
    И привиделся лейтенанту Дорину сон. Будто трясет его кто-то за плечо, он просыпается и видит над собой железного Наркома. Вид у великого человека грозный и даже божественный: лицо искажено яростью, глаза мечут молнии, а редкие волосы на темени окружены ослепительным нимбом.
    - Где он?! - закричал громовержец. - Где Октябрьский? Дома нет, на даче нет, нигде нет! Отвечай!
    Схватил спящего Егора за шиворот, затряс. От тряски Дорин заморгал и увидел, что никакой это не сон. Над диваном склонился сам Нарком, лицо у него неестественно белое, а волосы подсвечены ярким солнцем - за окнами кабинета вовсю сияло утро.
    Лейтенант вскочил, как ошпаренный, пытаясь заправить в галифе выбившуюся рубашку.
    - Лей... До... - залепетал он, помня о том, что прежде всего нужно представиться. - Дежу...
    - Плевать мне, кто ты! - застонал Нарком, и столько в этом звуке было страдания, что Егор испугался еще больше, чем в первый миг. - Октябрьский где?
    У Дорина наконец-то включилась голова: Сам прочитал записку, прослушал магнитную запись, теперь хочет срочно видеть шефа.
    Стоп. Ну, узнал Нарком, какого именно числа нападут немцы. Ну, не терпится ему узнать у шефа подробности. А чего так кричать-то? Зачем за ворот трясти?
    И совершил лейтенант страшное должностное преступление - соврал Зампреду Совнаркома, генеральному комиссару госбезопасности:
    - Не знаю. Товарищ старший майор собирался к вам, как только вы вернетесь из поездки. Наверно, скоро появится.
    А сам покосился на стенные часы. Двенадцатый час. Ничего себе поспал. С Октябрьским-то понятно - ждет звонка от Егора, радуется жизни, пока есть такая возможность.
    Позвонить ему, конечно, надо. Но сначала неплохо бы выяснить, из-за чего разъярился Нарком.
    Что с меня, мелкой, сошки, взять, подумал Дорин и, вытянувшись в струнку, отрапортовал:
    - Я - лейтенант Дорин, сотрудник спецгруппы «Затея». Вчера весь день состоял при товарище Октябрьском, участвовал в операции по задержанию агента Вассера и в допросе. Готов отвечать на любые вопросы, пока не нашелся товарищ старший майор.
    Нарком нацепил нанос свалившееся пенсне, прищурился. Глаза у него были большие, красивого темно-карего оттенка.
    - Дурак ты, лейтенант Дорин, - уже не гневно, а печально сказал генеральный комиссар. - Начальник твой сам по себе не найдется. Его искать нужно.
    - Виноват, не понял! - еще громче рявкнул Егор. Дурак так дурак - спросу меньше. Да и потом, он в самом деле не понял. Как это «не найдется»?
    - Сбежал Октябрьский. Сделал свое черное дело и сбежал, - тихо-тихо проговорил Нарком. Подбородок у него дернулся книзу, будто вдруг налился неимоверной тяжестью - потянул за собой всю голову, и она опустилась на грудь. - Погубил, вражина.
    - Как сбежал? Зачем? - растерялся Дорин. - Вы ошибаетесь! Он не враг!
    Нарком пытливо смотрел исподлобья. Лицо у него было хоть и свежевыбритое, но очень усталое. Еще бы! За сутки побывал в четырех округах. И надо думать, не чаи там распивал.
    - Сядь, лейтенант. - Нарком положил Егору руку на плечо, надавил. - Парень ты смелый, способный, знаю. И честный, а это самое главное. Только настоящим чекистом еще не стал. У настоящего чекиста на врага должно быть чутье, как у волка. Э, да что я тебя, мальчишку, попрекаю... Сам-то тоже хорош, генеральный комиссар.
    Он безнадежно махнул рукой. Сел на диван, Егора усадил рядом.
    - Октябрьский в записке сообщает, что тебя четыре недели в подвале скованным держали. А ты сумел вырваться и выполнить свой долг. Это ты, конечно, молодец...
    Вот что шеф вчера приписал-то, сообразил Егор. И мне показывать не стал. Хотел, чтоб меня сам Нарком наградил. Только непохоже, чтобы дело шло к наградам.
    - Тебя-то я ни в чем не виню. Выложился на всю катушку. Беда только, что работал ты на врага, вот какая штука...
    - Почему?! Да, я передавал и получал радиограммы, но Вассера мы все-таки взяли! И он дал показания!
    Дорин хотел вскочить, но Сам удержал, не позволил.
    - Я не про радиограммы говорю... Эх, не имею я права тебе всё объяснять. Это государственная тайна, наивысшая категория секретности... Но человек ты надежный, верить тебе можно... - Нарком махнул рукой. - Ладно, слушай, и сразу вычеркни из памяти. Понял?
    - Так точно, товарищ генеральный комиссар, - прошептал Егор, леденея от предчувствия чего-то очень значительного, а может быть, и ужасного.
    Но то, что он услышал, превзошло самые худшие его ожидания.
    Глядя лейтенанту прямо в глаза бесконечно суровым, но в то же время как бы сочувственным взглядом, Нарком объявил:
    - Ты стал пособником чудовищной провокации, цель которой - столкнуть Германию и СССР лбами, развязать войну.
    - Так ведь решено уже! - Дорин опять рванулся с места и опять сильная рука заставила его оставаться на месте. - Немцы нападают 22-го! Разве вы не прослушали пленку?
    - Ничего еще не решено! - Голос генерального комиссара сделался звонок и тверд, как закаленная сталь. - Более того - Вождь, наш великий Вождь дает стопроцентную гарантию, что войны не будет. Стопроцентную, ясно?
    - Ясно, - пролепетал Егор, сраженный этим неопровержимым аргументом.
    - Тогда слушай дальше. В немецком Верховном командовании и разведке есть силы, которых не устраивает подобный поворот событий. Они решили спровоцировать нас на разворачивание войск. Чтобы Фюрер подумал, будто Советский Союз в нарушение договоренности готовит вероломный удар во фланг немецкой армии едва лишь она повернет на юг. Твой Октябрьский клюнул на абверовский крючок. А может быть, и не просто клюнул... Все минувшие сутки я летал по приграничным округам. Лично, с глазу на глаз, разговаривал с командующими. Жестко. Чтоб никаких военных приготовлений и демонстраций, под страхом расстрела. Наоборот. Командиров - в очередной отпуск, технику - на профилактику. Возвращаюсь в Москву, и вижу на столе так называемый рапорт твоего начальника. Да еще магнитную ленту! И теперь я хочу понять, кто такой Октябрьский - дурак или подлец.
    Егор вздрогнул - очень уж дико было слышать эти слова из уст Наркома, да еще в адрес старшего майора.
    - Товарищ генеральный комиссар! Но ведь Вассер, он же корветтенкапитан фон Теофельс, на допросе показал, что война начнется 22-ого! Он был под воздействием фенамин... я забыл, ну препарата, который не дает врать! Вы можете сами допросить Вассера! Он сейчас...
    - Час назад корветтенкапитан отправлен спецрейсом в Берлин, - перебил Нарком. - Ему принесены извинения. Ясно?
    Нет, Дорину не было ясно!
    Вассер отпущен с извинениями? Октябрьский - дурак или подлец?
    Лейтенант затряс головой.
    Тогда Нарком полуобнял его за плечо.
    - Да пойми ты, дурья башка, мне нужно срочно потолковать с Октябрьским. Скорее всего никакой он не враг, а просто заигрался. С профессионалами это бывает. Но я должен с ним поговорить. Это вопрос жизни и смерти. Его, моей, твоей - всех нас. Помоги мне. Ты знаешь, где он. Я вижу, что знаешь.
    Егор вздрогнул, но не удивился. Конечно, Нарком видит его насквозь.
    - Знаешь, кто приказал мне немедленно отыскать и допросить Октябрьского? - наклонился к самому его уху генеральный комиссар и поднял палец к потолку. - Вождь. Лично. Он - ты пойми - ОН чрезвычайно обеспокоен этой историей. Завтра ТАСС выступит с публичным заявлением, что никакой войны между СССР и Третьим Рейхом не будет. По сути дела это тоже извинение. Сам Вождь на весь мир извиняется за самодеятельность какого-то Октябрьского!
    Слушать такое было. жутко. Егор вжал голову в плечи, потупился. Но все равно молчал.
    - Это хорошо, что ты предан своему начальнику, -добродушно усмехнулся Нарком и потрепал лейтенанта по ежику светлых волос. - Если выяснится, что в действиях Октябрьского не было злого умысла, что он просто оступился, ограничусь взысканием. Работник он ценный, такими не бросаются. На существует верность, которая гораздо выше личных отношений. Это верность Родине, партии, Вождю. Он, волнуется, места себе не находит, а товарищ Октябрьский прохлаждается неизвестно где. Или не прохлаждается? - Карие глаза сузились. - Может, он всё-таки в бегах, а ты мне тут горбатого лепишь?
    - Нет, что вы! Он ждет, когда его вызовут. Сказал: не вызовут - значит, не нужен. Он вчера вас весь день...
    - Где он? Дорин, золото мое, скажи - где он? - тихо-тихо попросил Нарком.
    - На Мещанах, в Безбожном переулке. Я точного адреса не знаю. Только номер телефона: Д-65421. Давайте я наберу. Я все равно должен ему доложить, когда вы вернетесь.
    На этот раз Нарком позволил ему встать и поднялся сам. На Дорина он больше не смотрел - сосредоточенно потирал веки.
    - Не надо никуда звонить, лейтенант. Без тебя разберутся. А тебе такой приказ. - Он рассеянно улыбнулся. - Получаешь десять дней отпуска для поправки здоровья. Езжай в санаторий, в какой захочешь. Ступай в АХО, скажи, я распорядился. А то вид у тебя дохлый. С начальником твоим я разберусь. Всю правду мне скажет, без «Колы-С». Ломать голову, из какой он категории - глаза или яйца, не придется.
    Генеральный комиссар показал на абажур лампы, испуганно выпучил глаза и приложил палец к губам: тс-с-с, подслушивают.
    Собственная шутка ему понравилась - он расхохотался, затряс щеками и подбородком. Настроение у Наркома явно улучшилось.
    А вот Дорин скис.
    Не воспрял духом, даже когда Сам сказал ему на прощанье:
    - А парень ты свойский, я тебя запомню. Служи честно, далеко пойдешь.

Эпилог

    БУДЬ ЧТО БУДЕТ
    Оставшись в кабинете один, Егор долго не мог прийти в себя. Налил из графина воды, но пальцы так дрожали, что половину пролил. Физсостояние было ни к черту. Нервы тоже. Но это ладно, за десять дней можно привести себя в норму. Нормальное питание, сон, зарядка. В Цхалтубо, говорят, хорошо. Или можно в Крым махнуть.
    Сегодня что у нас, тринадцатое? Значит, на службу выходить двадцать третьего, в понедельник.
    Но ведь 22-го война!
    Ах да, войны не будет. Это деза. Октябрьский не дурак и не подлец, он просто ошибся. А кто бы на его месте не ошибся? Шеф всего лишь выполнил свою работу, а выводы - дело высшего начальства. Чего такого ужасного натворил старший майор? Из-за чего переполох? Подумаешь, арестовал и допросил шпиона. Если правительству точно известно, что сведения ложные, проигнорируй их, и дело с концом. К чему извинения, к чему заявление ТАСС? Почему у железного Наркома дрожал подбородок? Неужто от страха?
    Бред, невозможно!
    А возможно, чтобы генеральный комиссар госбезопасности обнимал за плечо паршивого лейтенантика и битый час говорил ему задушевные слова? Ясно же, что Сам так распинался перед Егором, даже посвятил в важнейшую государственную тайну лишь ради того, чтобы выудить адрес Октябрьского. Едва добился своего, сразу ушел. Да еще вон как обрадовался.
    Что же ожидает шефа?
    Егор передернулся, вспомнив про «глаза-яйца».
    Какой же ты, Дорин, гад, вдруг пронзило его. Стоишь тут, про Цхалтубо думаешь, воду пьешь, а старший майор сидит у своей артистки и не подозревает, какие черные тучи сгустились у него над головой.
    Черт с ним, с запретом Наркома. Надо позвонить шефу и предупредить. Пускай не ждет, пока за ним приедут, пускай явится сам. Это будет лучшее доказательство его невиновности!
    Несколько мгновений Егор разглядывал абажур, в котором, очевидно, было спрятано подслушивающее устройство.
    Наплевать. Все равно телефоны тоже на прослушке.
купить sony ericsson w580i; смотри. Насос нк 560 180! Удобно