12 tip for vacation; изготовление металлорукавов гибкие
- Сейчас я вас заново познакомлю с прославленной разбивательницей сердец, непревзойденной актрисой и загадочной красавицей.
Пожарский, злорадно посмеиваясь, первым поднимался по лесенке.
Открыл ключом знакомую дверь, сделал шаг внутрь и повернул ручку газового рожка. Комната наполнилась чуть подрагивающим светом.
- Что же вы, мадемуазель, даже и не обернетесь? - насмешливо спросил Глеб Георгиевич, обращаясь к той, кого Фандорину, все еще находившемуся в коридоре, было не видно.
- Что?! - взревел вдруг князь. - Коржиков, скотина, под суд пойдешь!
Он рванулся с порога внутрь, и статский советник увидел тонкую женскую фигуру, неподвижно стоявшую лицом к окну. Голова женщины была меланхолично наклонена на бок, а неподвижной фигура казалась только на первый взгляд. Уже при втором взгляде было видно, что она слегка раскачивается из стороны в сторону, да и ноги чуть-чуть не достают до пола.
- Эсфирь..., - обессиленно прошептал Эраст Петрович. - Господи...
Князь достал из кармана нож, чиркнул по веревке, и труп грузно повалился на пол. С неживой грацией тряпичной куклы встряхнув руками, тело ткнулось лбом в паркет и теперь уже в самом деле стало совершенно недвижным.
- А, черт. - Пожарский присел на корточки, расстроенно поцокал языком. - Свою полезность она исчерпала, но все равно жалко. Незаурядная была особа. Да и хотелось вас побаловать... Ничего не поделаешь, увидите эту красу уже увядшей.
Он взял покойницу за плечи и перевернул на спину.
Эраст Петрович непроизвольно зажмурился, но, устыдившись собственной слабости, заставил себя открыть глаза.
Увидел такое, что снова зажмурился - от неожиданности. А потом несолидно захлопал ресницами.
Женщину, лежавшую на полу, Фандорин видел впервые - такое лицо, раз увидев, не позабудешь. Одна его половина была вполне обыкновенной и даже не лишенной миловидности, зато с другой стороны черты были сплющены, полураздавлены, так что разрез глаза получился почти вертикальный, а скула наезжала на ухо.
Пожарский рассмеялся, очень довольный произведенным эффектом.
- Хороша, чертовка? Родовая травма. Акушер неудачно щипцами прихватил. Теперь понятны мотивы поведения мадемуазель Дианы? Как еще могла она относиться к мужчинам, которые при свете дня шарахались от нее в ужасе? Только с ненавистью. Вот почему ей нравилось житъ в этом заколдованном замке, где царили мрак и тишина. Тут ока была не несчастной уродиной, а писаной раскрасавицей, какую только может представить мужское воображение. Бр-р-р, - передернулся Глеб Георгиевич, гладя на страшную маску, и пожаловался. - Вам-то что, а я как подумаю, что вчера полдня ублажал этакое чудище, мороз по коже.
Эраст Петрович стоял в полном онемении чувств, еще не оправившись от потрясения, но уже знал, что первой эмоцией, которую испытает в самом скором времени - только вот сердце немного отойдет - будет острейший стыд.
- Впрочем, возможно, в аду, куда несомненно отправилась новопреставленная, именно такие и почитаются первейшими красотками, - философски заметил князь. - Однако наш план, Эраст Петрович, остается в силе. Сугроб справа, не забудьте.
Глава четырнадцатая.
Яма.
Пожарский опаздывал.
Шесть минут десятого. Грин спрятал часы в карман шинели. Там же лежал “кольт”, и пальцы плотно обхватили удобную рифленую рукоятку.
Не так уж плохи дела у революции, если сыскное начальство вынуждено встречаться конспиративно, тайком от собственных подчиненных. Вражеский лагерь охвачен тревогой и неуверенностью, там боятся собственной тени, никому не доверяют. И правильно делают.
Или догадываются про ТГ?
А всё просто: не может победить дело, сторонники которого больше всего пекутся о собственном благе. Вот почему торжество революции неизбежно.
Только ты до него не доживешь, напомнил себе Грин, чтобы загнать вглубь лазурь, после вчерашнего так и норовившую вылезти на поверхность. Ты - спичка. Ты и так горишь дольше обычного. А радость жизни ты исключил из своего существования сам.
Статский советник Фандорин сидел на соседней скамейке. Скучливо постукивал перчаткой по колену, рассматривал галок, прыгавших по ветвям старого дуба.
Сейчас этот красивый, щегольски одетый человек умрет. И никогда уже не узнать, о чем он думал в последние минуты своей жизни.
От неожиданной мысли Грин вздрогнул. Когда целишься во врага, нельзя думать про его мать и детей, напомнил он себе то, что не раз говорил Снегирю. Раз человек надел вражеский мундир - значит, превратился из мирного обывателя в солдата.
Шинель на Грине была толстая, хорошего сукна. Нобель принес из дому, у него отец - отставной генерал.
Игла прицепила Грину седые усы и бакенбарды. Отличная маскировка.
По дорожке шел Снегирь, одетый гимназистом. Ему полагалось проверить переулок - всё ли чисто. Проходя мимо, чуть кивнул и сел на скамейку возле Фандорина. Зачерпнул свежего снега, сунул в рот. Волнуется.
Нобель и Шварц скребли лопатами аллею. Емеля стоял по ту сторону решетки, изображал городового. Марат и Бобер, в чуйках и валенках, играли в свайку возле самого входа. Отличное время выбрали для беседы Пожарский и Фандорин. Ни гуляющих, ни даже прохожих.
- Хрен тебе, а не алтын! - крикнул Марат, отскакивая в сторону. - Накося, выкуси!
И, насвистывая двинулся по аллее. Руки небрежно сунул в карманы.
Это был сигнал. Значит, появился Пожарский.
Бобер кинутся за Маратом:
- Ты чё, ты чё! - крикнул Бобер (отличный, спокойный парень из бывших студентов). - Гони должок!
А за ними показался и долгожданный господин вице-директор.
В гвардейской шинели, белой свитской шапке, при сабле. Хорош конспиратор.
Пожарский остановился у входа в сквер, широко расставил ноги в сверкающих сапогах и, картинно ухватившись за портупею, крикнул:
- Господа нигилисты! Вы окружены со всех сторон! Рекомендую сдаваться!
И в ту же секунду проворно нырнул за ограду, исчез позади заснеженных кустов.
Грин оглянулся на Фандорина, но и статский советник, пробудившись от мечтательности, проявил удивительную прыткость. Схватил Снегиря за воротник, притянул к себе и вместе с ним зачем-то бросился в сугроб, возвышавшийся справа от скамейки.
Со всех сторон затрещало, загрохотало, загремело, будто кто-то с хрустом рвал напополам весь белый свет.
Грин увидел, как Марат, всплеснув руками, дернулся, словно от сильного толчка в спину, как Бобер стреляет из-под локтя куда-то вверх и вбок.
Выхватив из кармана “кольт”, ринулся выручать Снегиря. Пулей сбило с головы шапку, чиркнуло по темени. Грин покачнулся, не устоял на ногах и рухнул в сугроб, что был слева от соседней скамейки.
Дальше случилось невероятное.
Сугроб оказался гораздо глубже, чем можно было вообразить по его внешнему виду. Что-то затрещало, на миг сделалось темно, а затем последовал весьма ощутимый удар о твердое. Сразу же сверху обрушилась белая лавина, и Грин забарахтался в ней, перестав понимать, что происходит.
Кое-как вскочив на ноги, он увидел, что стоит в глубокой яме, по грудь утонув в снегу. Было видно небо, облака, ветки дерева. Стрельба сделалась еще громче, отдельные выстрелы стали почти неразличимы, подхваченные и усиленные эхом.
Наверху шел бой, а он, стальной человек, отсиживался в щели!
Грин подпрыгнул, коснулся пальцами края ямы, но ухватиться было не за что. Тут обнаружилось, что при падении он уронил револьвер, и искать его в этой снежной каше представлялось делом долгим, а возможно, и безнадежным.
Неважно, только бы выбраться.
Он принялся остервенело утрамбовывать снег - руками, ногами, даже ягодицами. И тут вдруг пальба прекратилась.
От этой тишины Грину впервые за долгие годы стало страшно. А он думал, что никогда больше не ощутит этого знобкого, стискивающего сердце чувства.
Неужели все? Так быстро?
Он влез на утоптанный снег, высунул из ямы голову, но сразу присел. К ограде густой цепью шли люди в штатском, держа в руках дымящиеся карабины и револьверы.
Даже не застрелишься - не из чего. Сиди, как угодивший в яму волк, и жди, пока вытащат за шиворот.
Опустился на корточки, стал лихорадочно шарить в снегу. Только бы найти, только бы найти. Большего счастья Грин сейчас вообразить не мог.
Бесполезно. Револьвер, наверное, где-то там, на самом дне.
Грин развернулся и вдруг увидел черную дыру, уходившую куда-то вбок. Не раздумывая, шагнул в нее и понял, что это подземный ход: узкий, чуть выше человеческого роста, пропахший мерзлой землей.
Удивляться было некогда.
Он побежал в темноту, наталкиваясь плечами на стенки лаза.
Довольно скоро, шагов через пятьдесят, впереди забрезжил свет. Грин убыстрил бег и вдруг оказался в разрытой траншее. Она была огорожена досками, сверху над ней нависала каменная стена дома и вывеска “Мёбиус и сыновья. Колониальные товары”.
Тут Грин вспомнил: в переулке, что выводил к скверу, была какая-то канава, а по краям - наскоро сколоченная изгородь. Вот оно что.
Он выбрался из ямы. В переулке было пусто, но из сквера доносился гул множества голосов.
Прижался к стене дома, выглянул.
Люди в штатском сволакивали тела на аллею. Грин увидел, как двое филеров тащут за ноги какого-то полицейского и не сразу понял, кто это, потому что полы завернувшейся шинели прикрывали убитому лицо. Из-за отворота выпала пухлая книжка в знакомом переплете. “Граф Монте-Кристо”. Емеля взял с собой на акцию - боялся, вдруг не доведется вернуться на квартиру, и он не узнает, отомстил граф иудам или нет.
- Чего это, а? - раздался сзади напуганный голос.
Из подворотни высовывался дворник. В фартуке, с бляхой.
Посмотрел на засыпанного снегом человека с остановившимися глазами и виновато пояснил:
- Я ничего, сижу, не высовываюсь, как ведено. Это вы кого, а? Хитровских? Или бонбистов?
- Бомбистов, - ответил Грин и быстро пошел по переулку.
Времени было совсем мало.
- Уходим, - сказал он открывшей дверь Игле. - Быстрее.
Она побледнела, но ни о чем спрашивать не стала - сразу кинулась обуваться.
Грин взял два револьвера, патроны, банку с гремучей смесью и несколько взрывателей. Готовые корпуса пришлось оставить.
Только когда спустились на улицу и благополучно свернули за угол, стало ясно, что квартира не обложена. Видно, полиция была уверена, что БГ сама придет в капкан, и решила воздержаться от наружного наблюдения, чтобы ненароком себя не выдать.
- Куда? - спросил Грин. - В гостиницу нельзя. Будут искать.
Поколебавшись, Игла сказала:
- Ко мне. Только... Ладно, сам увидишь.
Извозчику велела везти на Пречистенку, к дому фа-фа Добринского.
Пока ехали, Грин вполголоса рассказал, что произошло в Брюсовском. Лицо у Иглы было неподвижное, но по щекам одна за другой катились слезы.
Сани остановились у старинных чугунных ворот, украшенных короной. За оградой виднелся двор и большой трехэтажный дворец, когда-то, наверное, пышный и нарядный, а ныне облупившийся и явно заброшенный.
- Там никто не живет, двери заколочены, - словно оправдываясь, объяснила Игла. - Как отец умер, я всех слуг отпустила. А продать его нельзя. Отец завещал дом моему сыну. Если будет. А если не будет, то после моей смерти - управе Георгиевского ордена...
Значит, про невесту Фокусника говорили правду, что графская дочь, рассеянно подумал Грин, чей мозг потихоньку начинал подбираться к главному.
Игла повела его мимо запертых ворот, вдоль решетки к маленькой пристройке с мезонином, выходившей крыльцом прямо на улицу.
- Здесь когда-то семейный лекарь жил, - сказала Игла. - А теперь я. Одна.
Но он уже не слушал.
Не глядя по сторонам прошел за ней через какую-то комнату, даже не посмотрев по сторонам. Сел в кресло.
- Что же теперь делать? - спросила Игла.
- Мне нужно подумать, - ровным голосом ответил Грин.
- А можно я посижу рядом? Я не буду мешать...
Но она мешала. Ее мягкий, бирюзовый взгляд не давал мысли организоваться, в голову лезло второстепенное и вовсе ненужное.
Усилием воли Грин заставил себя не сбиваться с прямой линии, сосредоточиться на насущной задаче.
Насущная задача называлась ТГ. Кроме Грина решить ее было некому.
Чем же он располагал?
Только хорошо тренированной памятью.
К ней и следовало обратиться.
Всего ТГ прислал восемь писем.
Первое - про екатериноградского губернатора Богданова. Поступило вскоре после неудачного покушения на Храпова, 23 сентября минувшего года. Нивесть откуда появилось на обеденном столе конспиративной квартиры на Фонтанке. Напечатано на машине “ундервуд”
Второе - про жандармского генерала Селиванова. Само собой обнаружилось в кармане Гринова пальто 1 декабря минувшего года. Дело было на партийной “свадьбе”. Пишущая машина - снова “ундервуд”.
Третье - про Пожарского и неведомого “важного агента”, который оказался членом заграничного ЦК Стасовым. Нашлось на полу в прихожей квартиры на Васильевском 15 января. Пишущая машина та же.
Четвертое - про Храпова. На колпинской даче. Емеля подобрал записку, обернутую камнем, под открытой форточкой. Это было 16 февраля. ТГ опять воспользовался “ундервудом”.
Итак, первые четыре письма были получены в Петербурге, причем между первым и последним миновало почти пять месяцев.
В Москве же ТГ залихорадило: за четыре дня - четыре послания.
Пятое - про предательство Рахмета и про то, что Сверчинский ночью будет на Николаевском вокзале. Пришло во вторник, 19-го. Опять, как со “свадьбой”, загадочным образом оказалось в кармане висящего пальто. Машина сменилась, теперь это был “ремингтон №5”. Очевидно, “ундервуд” остался в Питере.
Шестое - про полицейскую блокаду у железнодорожных пакгаузов и про новую квартиру. Это было в среду, 20-го. Письмо принес Матвей, кто-то незаметно подсунул ему конверт в карман тулупа. Напечатано на “ремингтоне”.
Седьмое - про Петросовские бани. Брошено в почтовую щель 21 февраля. “Ремингтон”.
Последнее, восьмое, заманивающее в ловушку, поступило тем же образом. Было это вчера, в пятницу. Машина - “ремингтон”.
Что же из всего этого следует?
Почему ТГ сначала оказывал бесценные услуги, а потом предал?
Потому же, почему предают другие: был арестован и сломлен. Или был раскрыт и сам стал жертвой провокации. Неважно, это второстепенное.
Главное - кто он?
В четырех случаях из восьми ТГ или его посредник находился в непосредственной близости от Грина. В остальных четырех подобраться к Грину почему-то не захотел или не смог и действовал не изнутри, а снаружи: через открытую форточку, через дверь, через Матвея.
Ну, в Колпине понятно: после январского экса Грин объявил группе карантин - сидели на даче, никуда не выходили, ни с кем не встречались.
В Москве же ТГ имел прямой доступ к Грину всего в одном случае, 19 февраля, когда Козырь проводил инструктаж перед нападением на карету экспедиции государственных бумаг. Затем ТГ по какой-то причине прямого доступа лишился.
Что произошло между вторником и средой?
Грин дернулся в кресле, осененный арифметической простотой разгадки. Как только он не додумался раньше! Просто не было истинной, категорической необходимости, которая так обостряет работу мысли.
- Что? - испуганно спросила Игла. - Тебе нехорошо?
Он молча схватил со стола карандаш, лист бумаги. Помедлил с минуту и быстро набросал несколько строк, сверху приписал адрес.
- Это на телеграф. Сверхсрочным тарифом.
Глава пятнадцатая,
В которой Фандорин учится гибкости
Грин оказался не таким, каким представлял его Эраст Петрович. Ничего злодейского или особенно кровожадного в человеке, сидевшем на соседней скамье, статский советник не усмотрел. Суровое, чеканное лицо, которое трудно вообразить улыбающимся. И совсем еще молодое, несмотря на неуклюжий маскарад в виде седых усов и бакенбардов.
Похоже, что кроме самого Фандорина и террористов в Брюсовском сквере никого и не было. Пожарский отлично выбрал место для операции. По ту сторону решетки прогуливался городовой, несомненно ряженый. Двое молодых дворников с неестественно длинными бородами и интеллигентными лицами неуклюже скребли фанерными лопатами снег. Еще двое парней поодаль играли в свайку, но что-то не больно увлеченно - слишком часто поглядывали по сторонам.
Девять уже миновало, но Пожарский медлил. Очевидно ждал, пока вернется самый юный из боевиков, изображающий гимназиста.
Но вот и он. Насвистывая, прошел аллеей, сел на расстоянии вытянутой руки от Эраста Петровича, как раз рядом с дырявым сугробом и жадно сунул в рот пригоршню снега. Надо же, подумал статский советник, совсем ребенок, а уже приучен к убийствам. В отличие от фальшивого генерала “гимназист” смотрелся вполне убедительно. Вероятно, это и был Снегирь.
Появился Пожарский, и игроки в свайку потянулись к центру сквера. Эраст Петрович внутренне подобрался. Князь крикнул, что предлагает нигилистам сдаваться, и Фандорин пружинисто вскочил с места, легко подцепил “гимназиста” за воротник шинели и потянул за собой в спасительный сугроб. Умирать мальчишке было рано.
Снег мягко принял статского советника, но пустил недалеко - вряд ли больше, чем на аршин. Снегирь упал сверху и забарахтался, но из крепких рук Эраста Петровича вырваться было непросто.
Со всех сторон грянули выстрелы. Фандорин знал, что стрелки Летучего отряда, усиленные мыльниковскими филерами, бьют с монастырских стен, с окрестных крыш и не прекратят огонь, пока в сквере шевелится хоть что-то живое.
Где же обещанная яма?
Эраст Петрович слегка сдавил юному террористу нервный узел, чтобы перестал брыкаться и раз, другой, третий ударил кулаком по земле. Если там, под снегом, была фанера, она пружинила бы, но нет, твердь оставалась твердью.
"Гимназист” больше не пытался высвободиться, только время от времени вздрагивал, будто от электрического тока, хотя вздрагивать ему было вроде бы нечего - Фандорин надавил несильно, минут на десять полного покоя.
Несколько раз со свирепым шипением в снег входили пули - совсем близко. Эраст Петрович колотил по неподатливой фанере все яростней и даже пробовал подпрыгнуть, насколько это было возможно в лежачем положении, да еще с грузом. Нет, яма раскрываться не желала. То ли фанера задубела за ночь, то ли еще что.
А пальба между тем стала редеть и вскоре стихла совсем.
На аллее раздались голоса:
- Этот готов. Чистое решето.
- Этот тоже. Ишь рожу-то разворотило, не опознаешь.
Вылезать из сугроба было бы неблагоразумно - сразу всадят десяток пуль, поэтому Эраст Петрович, не вставая, крикнул:
- Господа, я Фандорин, не стреляйте!
И лишь потом, стянув с себя мирно покоящегося Снегиря, поднялся, вероятно, похожий на снежную бабу.
Сквер был полон людей в штатском. Их было, пожалуй, не меньше полусотни, а за оградой виднелись еще.
- Все вчистую, ваше высокородие, - сказал один из “летучих”, седоусый, но моложавый. - Некого арестовывать.
- Один все-таки живой, - ответил Эраст Петрович, отряхиваясь. - П-примите-ка его и уложите на скамью.
Агенты взяли было “гимназиста” на руки, но сразу же положили обратно.
- Как же, живой, - пробормотал седоусый. - Дырок с десяток будет.
И верно: лицо мальчика, хоть еще и не сбросило румянца, было явно и недвусмысленно мертвым. Снег на шинели в нескольких местах покраснел от крови, а во лбу, чуть пониже линии волос, чернело отверстие. Теперь стало понятно, отчего беднягу так дергало.
Эраст Петрович растерянно смотрел на безжизненное тело, заслонившее его от пуль, и потому не заметил, как сзади налетел Пожарский.
- Живы? Слава Богу! - закричал он, сзади обхватив Фандорина за плечи. - Я уж не чаял! Ну скажите Бога ради, что вас в левый сугроб-то понесло! Я ведь сто раз повторил: в правый прыгайте, в правый! Это просто чудо, что вас не задело!
- Так вот он, правый! - возмущенно воскликнул статский советник, разом вспомнив о своих тщетных прыжках в лежачем положении. - Я в него и п-прыгнул!
Князь захлопал глазами, посмотрел на Фандорина, на скамейку, на сугроб, потом снова на Фандорина и неуверенно хихикнул.
- Ну да, естественно. Я ведь на скамейку не садился, я на нее отсюда смотрел. Вот я, вот сугроб, справа от скамейки. А если сидеть, то он, разумеется, слева... Ой, не могу! Два мудреца... Два стратега...
И полицейского вице-директора согнуло пополам в пароксизме удушающего, неудержимого хохота, отчасти, несомненно, объясняемого спадом нервного напряжения,
Эраст Петрович улыбнулся, потому что веселье Глеба Георгиевича было заразительно, но снова зацепил взглядом тонкую фигурку в гимназической шинели и посерьезнел.
- Где Г-Грин? - спросил он. - Он сидел вон там, одетый отставным генералом.
- Такого, ваше высокородие, нет, - насупился седоусый, обернувшись к разложенным на аллее телам. -
Раз, два, три, четыре, пять, гимназист шестой. А боле никого. Эй, черти, где седьмой? Их семь было!
Князь больше не хохотал. Он обреченно огляделся по сторонам и, стиснув зубы, застонал.
- Ушел! Через ту самую канаву и ушел. Вот вам и победа. А я уж и реляцию в голове сочинил: потерь нет, Боевая Группа полностью истреблена.
Он схватил Фандорина за руку и крепко стиснул.
- Беда, Эраст Петровича, беда. У нас в руках остался хвост от ящерицы, а сама ящерица сбежала. Хвост она отрастит новый, ей не привыкать.
- Что б-будем делать? - спросил статский советник. Его тревожные голубые глаза смотрели в такие же тревожные черные глаза князя.
- Вы - ничего, - вяло ответил Глеб Георгиевич. Вид у него был уже не триумфальный, а померкший и очень усталый. - Вы поставьте свечку в церкви, потому что сегодня Господь явил вам чудо, и отдыхайте. Теперь и от меня-то проку мало, а от вас тем более. Вся надежда, что филеры с агентами его где-нибудь зацепят. На квартиру он, конечно, не вернется, не дурак. Все известные нам красные, розовые и даже чуточку малиновые будут под негласным наблюдением. Гостиницы тоже. Я же иду спать. Если что, меня разбудят, а я дам знать вам. Только навряд ли... - Он махнул рукой. - Завтра утром будем снова строить козни. А сегодня всё, je passe .
Свечку в церкви Эраст Петрович ставить не стал, потому что суеверие, да и отдыхать почитал себя не вправе. Долг требовал отправляться к генерал-губернатору, у которого статский советник по разным неподвластным ему обстоятельствам не показывался уже четыре дня, и предоставить подробный отчет о состоянии розыска и расследования.
Однако являться в резиденцию его сиятельства вывалянным в снегу, с надорванным воротничком и в помятом цилиндре было немыслимо, так что пришлось заехать домой, но не более чем на полчаса. В четверть двенадцатого Фандорин, в свежем сюртуке и безукоризненной сорочке с галстуком-дерби, уже входил в приемную его высокопревосходительства.
В просторной комнате кроме Князева секретаря никого не было, и статский советник по всегдашнему обыкновению намеревался войти без доклада, но Иннокентий Андреевич, деликатнейше кашлянув, предупредил:
- Эраст Петрович, у его сиятельства посетительница.
Фандорин склонился над столом и написал на листке:
Владимир Андреевич, готов доложить о сегодняшней операции и всех предшествовавших ей событиях.
Э.Ф.
- Прошу срочно п-передать, - сказал он очкастому чиновнику, и тот, с поклоном приняв записку, нырнул в дверь кабинета.
Фандорин встал перед самой дверью, уверенный, что будет немедленно впущен, однако секретарь, вынырнув обратно, ничего ему не сказал и уселся на свое место.
- Владимир Андреевич прочитал? - недовольно спросил статский советник.
- Этого я не знаю, однако же шепнул его сиятельству, что записка от вас.
Эраст Петрович кивнул, нетерпеливо прошелся по ковровой дорожке - раз, другой. Дверь оставалась закрытой.
- Да кто там у него? - не выдержал Фандорин.
- Какая-то дама. Молодая и очень красивая, - охотно отложил перо Иннокентий Андреевич, кажется, и сам заинтригованный. - Имени не знаю, вошла без доклада. Фрол Григорьевич провел.
- Так Ведищев тоже там?
Отвечать секретарю не понадобилось, потому что высокая белая дверь тихонько скрипнула, и в приемную вышел сам Ведищев.
- Фрол Григорьевич, у меня срочное дело к его сиятельству, чрезвычайной в-важности! - раздраженно произнес Фандорин, но Князев камердинер повел себя загадочным образом: приложил палец к губам, потом тем же пальцем поманил Эраста Петровича за собой и, шустро переставляя полусогнутые ноги в войлочных полуваленках, заковылял по коридору.
Статский советник, пожав плечами, пошел за стариком, подумав: возможно, не так уж несправедливы сетования петербужцев, утверждающих, что московское начальство начинает от преклонных лет выживать из ума.
Ведищев открыл одну за другой пять дверей, несколько раз сворачивал то вправо, то влево и, наконец, вывел в узкий коридорчик, который, как было известно Фандорину, соединял кабинет генерал-губернатора с внутренними апартаментами.
Здесь Фрол Григорьевич остановился, снова приложил палец к губам и слегка толкнул низкую дверку. Та бесшумно приоткрылась, и обнаружилось, что в щель отлично видно всё, что происходит в кабинете.
Эраст Петрович увидел Долгорукого, сидевшего спиной, а перед ним, на удивительно близком расстоянии, какую-то даму или барышню. Собственно говоря, никакого расстояния не было вовсе - посетительница уткнулась лицом в грудь его сиятельства, из-за плеча с золотым эполетом виднелась лишь верхушка головы. Тишину нарушали только всхлипы, сопровождаемые жалобным пришмыгиванием.
Фандорин недоуменно оглянулся на камердинера, и тот вдруг выкинул очень странную штуку - подмигнул статскому советнику морщинистым глазом. Вконец сбитый с толку, Эраст Петрович вновь заглянул в щель. Увидел, как князь поднимает руку и осторожно гладит плачущую по черным волосам.
- Ну-ну, голубушка, будет, - ласково сказал его высокопревосходительство. - Молодец, что пришла к старику, что душу облегчила. И что поплакала, правильно. А про него я тебе так скажу. Выкинь ты его из сердца. Не пара он тебе. И никому не пара. Ты девочка прямая, горячая, наполовинку жить не умеешь. А он - хоть и люблю я его - неживой какой-то, будто инеем прихваченный. Или пеплом присыпанный. Не отогреешь ты его, не оживишь. Уж многие пробовали. Послушай моего совета, не трать на него душу. Найди себе какого-нибудь молодого, простого, ясного. С такими больше счастья, уж поверь старому человеку.
Эраст Петрович слушал речь князя, и точеные брови недоверчиво сдвигались к переносице.
- Не хочу я ясного, - гундосым от слез, но вполне узнаваемым голосом провыла черноволосая посетительница. - Вы ничего не понимаете, он живее всех, кого я знаю. Только я боюсь, что он любить не умеет. И еще все время боюсь, что его убьют...
Дальше Фандорин подслушивать не стал.
- Зачем вы меня сюда привели? - яростно прошептал он Фролу Григорьевичу и быстро вышел из коридора.
Вернувшись в приемную, статский советник, до чернильных брызг налегая на перо, написал генерал-губернатору новую записку, существенно отличавшуюся от предыдущей и по тону, и по содержанию. Но передать ее секретарю не успел - белая дверь распахнулась и послышался голос Владимира Андреевича:
- Ну иди, иди с Богом. И про совет мой помни.
- Здравствуйте, Эсфирь Авессаломовна, - поклонился статский советник вышедшей в приемную красавице.
Та смерила его презрительным взглядом. Невозможно было даже вообразить, что эта надменная особа только что всхлипывала и сморкалась, как оставленная без мороженого приготовишка. Разве что глаза, еще не просохшие от слез, блестели ярче обычного. Не удостоив Эраста Петровича ответом, Царица Савская удалилась прочь.
- Эх, - вздохнул Владимир Андреевич, глядя ей вслед. - Где мои шестьдесят пять... Да вы входите, голубчик. Извините, что заставил ждать.
По молчаливому уговору о недавней посетительнице говорить не стали, а сразу перешли к делу.
- Обстоятельства сложились таким образом, что я не имел возможности явиться к вашему сиятельству с д-докладом раньше, - начал Фандорин официальным тоном, но генерал-губернатор взял его за локоть, усадил в кресло напротив себя и уютно, добродушно сказал:
- Всё знаю. Фрол имеет доброжелателей и в Охранном, и в прочих местах. Донесения о ваших приключениях получал регулярно. И о сегодняшней баталии полностью осведомлен. Получил подробную реляцию от коллежского асессора Мыльникова, со всеми подробностями. Славный человек Евстратий Павлович. Очень хочет на освободившееся после Бурляева место. А что ж, можно перед министерством словечко замолвить. Я уж и депешку о сегодняшнем геройстве его величеству отбил - пораньше, чем ваш князек. Тут ведь главное, кто раньше доложит. Про вашу доблесть расписал в самых ярких красках.
- За это п-покорнейше благодарю, - в некоторой растерянности ответил Эраст Петрович, - однако же хвастать особенно нечем. Главный п-преступник скрылся.
- Один скрылся, а шестеро обезврежены. Это большущая удача, голубчик. У полиции давненько такой не бывало. И победа одержана у нас в Москве, хоть и с привлечением помощи из столицы. Из моей депеши государь поймет, что шестеро террористов, которые перебиты, - наша, московская заслуга, а что седьмой ушел - так это Пожарский проворонил. Я депешки-то составлять умею. Почитай, полвека по чернильным морям плаваю. Ничего, милостив Господь. Может, и поймут там (морщинистый палец князя ткнул в потолок, адресуясь не то к государю, не то непосредственно к Господу), что рано еще Долгорукого на помойку выкидывать. Прокидаются! И про ваше застрявшее представление на обер-полицеймейстерство я в депеше тоже помянул. Посмотрим, чья возьмет...
Из генерал-губернаторского дворца Эраст Петрович вышел в задумчивости. Надевая перчатки, остановился у афишной тумбы, зачем-то прочел набранное огромными буквами объявление:
Чудо американской техники!
В Политехническом музее проводится демонстрация новейшего фонографа Эдисона. Г-н Репман, заведывающий отделом прикладной физики, лично проведет опыт по записыванию звука, для чего исполнит арию из оперы “Жизнь за царя”. Входная плата - 15 коп. Число билетов ограничено.
В спину статскому советнику ударил снежок. Эраст Петрович изумленно обернулся и увидел у тротуара легкие санки-двойку. На бархатном сиденье, откинувшись на гнутую спинку, сидела черноглазая барышня в собольей шубке.
- Садись, - сказала барышня. - Едем.
- Ябедничать начальству ходили, м-мадемуазель Литвинова? - со всей доступной ему ядовитостью осведомился Фандорин.
- Эраст, ты дурак, - коротко и решительно заявила она. - Молчи, а то опять поссоримся.
- А как же совет его сиятельства? - Эсфирь вздохнула.
- Совет хороший. Обязательно им воспользуюсь…Но не сейчас. Позже.
Перед входом в известный каждому москвичу большой дом на Тверском бульваре Фандорин остановился, одолеваемый противоречивыми чувствами. Итак, назначение, о котором так долго говорилось и в реальность которого Эраст Петрович уже перестал верить, наконец свершилось.
Полчаса назад во флигель на Малой Никитской явился курьер и с поклоном сообщил вышедшему в халате статскому советнику, что его незамедлительно ожидают в обер-полицеймейстерстве. Это приглашение могло означать только одно: вчерашняя депеша генерал-губернатора на высочайшее имя возымела действие, причем быстрее, чем ожидалось.
Стараясь производить как меньше шума, Фандорин наскоро совершил утренний туалет, надел мундир с орденами, прицепил шпагу - событие требовало формальности - и, оглянувшись на прикрытую дверь спальни, на цыпочках вышел в прихожую.
В карьерном смысле производство на должность второго по значимости лица в древней столице империи означало взлет в почти заоблачные выси: непременное генеральство, огромную власть, завидное жалованье и, главное, верный путь к еще более головокружительным высотам в будущем. Однако путь этот был усыпан не только розами, но и терниями, к худшему из которых Фандорин относил полное прощание с приватностью. Обер-полицеймейстеру полагалось жить в казенной резиденции - парадной, неуютной и к тому же соединенной с канцелярией; участвовать во множестве обязательных официальных мероприятий, причем в качестве центральной фигуры (например, на крестопоклонной неделе намечалось торжественное открытие Общества попечительства народной трезвости под патронажем главного городского законоблюстителя); наконец, подавать московским обывателям пример нравственной жизни, что, с учетом нынешних личных обстоятельств Эраста Петровича представлялось делом трудно выполнимым.
Вот почему Фандорину требовалось собраться с духом, прежде чем переступить порог своего нового обиталища и своей новой жизни. Как обычно, утешение отыскалось в изречении Мудрейшего: “Благородный муж знает, в чем его долг, и не пытается от него уклониться”.
Уклониться было невозможно, медлить глупо, и Эраст Петрович, вздохнув, пересек роковую черту, с которой начинался отсчет новой службы. Кивнул откозырявшему жандарму, окинул долгим взглядом знакомый нарядный вестибюль и скинул шубу на руки швейцару. С минуты на минуту должна была подъехать генерал-губернаторская карета. Владимир Андреевич введет своего питомца в служебный кабинет и торжественно вручит ему печать, медаль на цепи, символический ключ от города - атрибуты обер-полицеймейстерской власти.
- Как трогательно, что вы в мундире и при орденах! - раздался сзади веселый голос - Значит, уже знаете? А я хотел вас удивить.
На широкой и короткой, в четыре мраморных ступе ни лестнице стоял Пожарский, одетый совсем не торжественно - в визитку и клетчатые брюки, но зато с широчайшей улыбкой на устах. - Принимаю поздравления с благодарностью, - шутливо поклонился он. - Хотя, право, такая торжественность излишня. Прошу в кабинет. Я вам кое-что покажу.
Эраст Петрович не выдал себя ни единым жестом, но, случайно увидев в зеркале, как ослепительно сияют его ордена и золотое шитье на мундире, мучительно покраснел от постыдности своей ошибки. “Когда мир предстает совсем черным, благородный муж ищет в нем белое пятнышко”, пришел на помощь Мудрейший. Статский советник сделал усилие, и белое пятнышко тут же отыскалось: зато не придется председательствовать над народной трезвостью.
Ни слова ни говоря Эраст Петрович проследовал за Пожарским в обер-полицеймейстерский кабинет и остановился в дверях, не зная куда сесть - диван и кресла были закрыты чехлами.
- Не успел еще обустроиться. Вот, давайте сюда. - Пожарский сдернул с дивана белое полотно. - Телеграмма о моем назначении получена на рассвете. Но это для вас не самое главное. А главное вот: присланный из Петербурга текст для газет. Предназначен для опубликования двадцать седьмого. Долгорукому же направлен именной указ. Читайте.
Эраст Петрович взял телеграфный бланк с грифом “совершенно секретно”, заскользил взглядом по длинному столбцу, состоявшему из плотно наклеенных ленточек.
Сегодня, в высокоторжественный день рождения Его Величества Государя императора, Москва была осчастливлена великою, небывалою Царскою милостью: Самодержавный Повелитель России поручил первопрестольную столицу Своей Империи непосредственному попечению Своего Августейшего Брата, Великого Князя Симеона Александровича, назначив Его Высочество московским генерал-губернатором.
В этом назначении лежит глубокий исторический смысл. Москва вновь вступает в непосредственное общение с Августейшим Домом Русских Царей. Вековая духовная связь, соединяющая Верховного Вождя русского народа с древнею русскою столицей, принимает ныне тот внешний, осязаемый вид, который имеет такое глубокое значение для ясного сознания всего народа.
Ныне Государь Император признал за благо еще более возвысить значение Москвы как национального палладиума, назначив в ней Своим представителем не кого иного как Августейшего Брата Своего.
Москвичи никогда не забудут той легкой доступности, которою отличался князь Владимир Андреевич, той сердечной предупредительности, с которою он относился ко всем обращавшимся к его помощи яйцам, о той энергии, с которою...
- Про легкую доступность уже прочли? - спросил Пожарский, которому, видно, не терпелось поскорей перейти к разговору. - Дальше можете не читать, там еще много, да всё пустое. Вот так, Эраст Петрович, вашему патрону конец. И теперь настало время нам с вами окончательно объясниться. Москва отныне меняется и такой, как при Володе Большое Гнездо, больше уже никогда не будет. Власть в городе устанавливается настоящая, крепкая, безо всякой “легкодоступности”. Ваш шеф не понимал истинной природы власти, не отделял ее священную функцию от практической, и от этого ваш город застрял в патриархальности, никак не продвигаясь навстречу грядущему веку.
Князь говорил серьезно, убежденно, энергично. Пожалуй, именно таков он и был на самом деле, когда не лицедействовал и не хитрил.
- Священную власть в Москве будет представлять его высочество, мой покровитель, интересы которого я, собственно, здесь с самого начала и представлял. Теперь могу говорить об этом без утайки. Великий князь - человек мечтательного склада и особенных вкусов, о которых вы, вероятно, наслышаны.
Эраст Петрович вспомнил, что о Симеоне Александровиче поговаривали, будто он любит окружать себя хорошенькими адъютантами, однако было неясно, это ли имеет в виду Пожарский.
- Это, впрочем, не столь важно. Существенно то, что его высочество ни в какие дела кроме парадно-представительских вмешиваться не будет, то есть не станет замутнять мистический ореол власти “доступностью и сердечностью”. Практическая же, то есть истинная власть над миллионным городом достанется московскому обер-полицеймейстеру, каковым с сегодняшнего дня являюсь я. Знаю, что писать доносы и наушничать вы не станете, потому и почитаю возможным быть полностью откровенным.
Глеб Георгиевич взглянул на ордена собеседника и чуть поморщился.
- Я иногда увлекаюсь, и, кажется, вас обидел. Вы должны меня простить. У нас с вами возник род глупого мальчишеского соперничества, и я не смог отказать себе в удовольствии подшутить над вами. Шутка получилась злой. Еще раз прошу извинения. Я знал о вчерашней депеше, в которой ваш патрон просил государя утвердить на должность обер-полицеймейстера вас. Долгоруковский секретарь, тишайший Иннокентий Андреевич, давно уже уловил, в какую сторону дует зефир, и сделался для нашей партии поистине незаменимым помощником. Но моя телеграмма легла на стол государю на полчаса раньше. Неужто вы подумали, что я после Брюсовского сквера и в самом деле спать пошел?
- Я об этом вовсе не д-думал, - сухо сказал Эраст Петрович, в первый раз нарушив молчание.
- Все-таки обижены, - констатировал Пожарский. – Ну, виноват, виноват. Ах, да забудьте об этой шалости. Речь идет о вашем будущем. Я имел возможность оценить ваши незаурядные качества. Вы обладаете острым умом, решительностью, отвагой, а более всего я ценю в вас талант выходить из огня, даже не опалив крылышек. Я сам человек везучий и умею распознавать тех, кого опекает сама судьба. Давайте проверим, чья удача крепче, ваша или моя?
работа на Кипре; предложение! Центр детской психологии москва. Только сейчас Предыдущая страница 10 Следующая страница
|
