Соционика в Ростове на Дону; продажа котят
Те помогли офицеру подняться. Он покачнулся, но устоял на ногах, а казаков, хотевших поддержать за локти, упрямо оттолкнул. Сделал несколько дерганых шагов на неверных, того и гляди подломятся, ногах и, вытянув руки по швам, прохрипел:
- Ге... генерального штаба капитан Еремей Перепелкин, ваше превосходительство. Следовал из Зимницы к месту службы, в штаб Западного отряда. Назначен в оперативный отдел к генерал-лейтенанту Криденеру. По дороге был атакован отрядом вражеской иррегулярной кавалерии и захвачен в плен. Виноват... Никак не ожидал в нашем тылу... Даже пистолета при себе не было, одна шашка.
Теперь Варя рассмотрела страдальца получше. Он был невысок ростом, жилист, каштановые растрепавшиеся волосы, узкий, почти безгубый рот, строгие карие глаза. Вернее, один глаз, потому что второго по-прежнему было не видно, но зато во взгляде капитана уже не было ни смертной тоски, ни отчаяния.
- Живы - и славно, - благодушно сказал Соболев. - А без пистолета офицеру нельзя, даже штабному. Это все равно что даме на улицу без шляпки выйти - за гулящую сочтут. - Он хохотнул, но, поймав сердитый Варин взгляд, поперхнулся. - Пардон, мадемуазель.
К генералу подошел лихой урядник и ткнул пальцем куда-то в сторону.
- Ваше превосходительство, кажись, Семенов!
Варя обернулась, и ее замутило: у куста невесть откуда появился бандитский гнедой, на котором давеча она так неудачно скакала. Гнедой как ни в чем не бывало щипал травку, а на боку у него по-прежнему покачивалась тошнотворная подвеска.
Соболев спрыгнул наземь, приблизился к коню, скептически прищурившись, повертел кошмарный шар и так и этак.
- Разве ж это Семенов? - усомнился он. - Врешь, Нечитайло. У Семенова лицо совсем другое.
- Да как же, Михал Дмитрич, - загорячился урядник. - Вон и ухо рваное, и вот, гляньте. - Он раздвинул мертвой голове фиолетовые губы. - И зуба переднего опять же нет. Точно Семенов!
- Пожалуй, - задумчиво кивнул генерал. - Эк его перекорежило. Это, Варвара Андреевна, казак из второй сотни, которого нынче утром похитили месхетинцы Дауд-бека, - пояснил он, оборачиваясь к Варе.
Но Варя не слышала - земля и небо совершили кульбит, поменявшись местами, и д'Эвре с Фандориным едва успели подхватить обмякшую барышню.
Глава третья, почти целиком посвященная восточному коварству
"Ревю паризьен" (Париж), 15(3) июля 1877 г.
«Герб Российской империи, двуглавый орел, превосходным образом отражает всю систему управления в этой стране, где всякое мало-мальски важное дело поручается не одной, а по меньшей мере двум инстанциям, которые мешают друг другу и ни за что не отвечают. То же происходит и в действующей армии. Формально главнокомандующим является великий князь Николай Николаевич, в настоящее время находящийся в деревне Царевицы, однако в непосредственной близости от его штаба, в городке Бела, расквартирована ставка императора Александра II, при котором находятся канцлер, военный министр, шеф жандармов и прочие высшие сановники. Если учесть, что союзная румынская армия подчиняется собственному командующему в лице князя Карла Гогенцоллерна-Зигмарингена, на ум приходит уже не двуглавый царь пернатых, а остроумная русская басня про лебедя, рака и щуку, опрометчиво запряженных в один экипаж...»
- Так все-таки как к вам обращаться, "мадам" или "мадемуазель"? - неприятно скривив губы, спросил черный, как жук, жандармский подполковник. - Мы с вами не на балу, а в штабе армии, и я не комплименты вам говорю, а провожу допрос, так что извольте не финтить.
Звали подполковника Иван Харитонович Казанзаки, в Варино положение входить он решительно не желал, и дело явно шло к принудительной высылке в Россию.
Вчера до Царевиц добрались только к ночи. Фандорин немедленно отправился в штаб, а Варя, хоть и валилась с ног от усталости, занялась необходимым. Милосердные сестры из санитарного отряда баронессы Врейской дали ей одежду, согрели воды, и Варя сначала привела себя в порядок, а уже потом рухнула на лазаретную койку - благо раненых в госпитальных палатках почти не было. Встреча с Петей была отложена на завтра, ибо во время предстоящего важного объяснения следовало быть во всеоружии.
Однако утром выспаться Варе не дали. Явились два жандарма в касках, при карабинах, и препроводили "именующую себя девицей Суворовой" прямиком в особую часть Западного отряда, даже не дав как следует причесаться.
И вот уже который час она пыталась объяснить бритому, бровастому мучителю в синем мундире, какого рода отношения связывают ее с шифровальщиком Петром Яблоковым.
- Господи, да вызовите Петра Афанасьевича, и он вам все подтвердит, повторяла Варя, а подполковник снова на это отвечал:
- Всему свое время.
Особенно интересовали жандарма подробности ее встречи с "лицом, именующим себя титулярным советником Фандориным". Казанзаки записал и про видинского Юсуф-пашу, и про кофей с французским языком, и про выигранное в нарды освобождение. Больше всего подполковник оживился, когда узнал, что волонтер разговаривал с башибузуками по-турецки, и непременно хотел знать, как именно он говорил - с запинкой или без. На одно выяснение ерунды с запинкой ушло, наверное, не меньше получаса.
А когда Варя уже была на грани сухой, бесслезной истерики, дверь глинобитной хатенки, где располагалась особая часть, внезапно распахнулась, и вошел, даже, скорее, вбежал, очень важный генерал, с начальственно выпученными глазами и пышными подусниками.
- Генерал-адъютант Мизинов, - зычно объявил он с порога, строго взглянув на подполковника. - Казанзаки?
Застигнутый врасплох жандарм вытянулся в струнку и зашлепал губами, а Варя во все глаза уставилась на главного сатрапа и палача свободы, каковым слыл у передовой молодежи начальник Третьего отделения и шеф жандармского корпуса Лаврентий Аркадьевич Мизинов.
- Так точно, ваше высокопревосходительство, - засипел Варин обидчик. - Жандармского корпуса подполковник Казанзаки. Ранее служил по Кишиневскому управлению, ныне назначен заведовать особой частью при штабе Западного отряда. Провожу допрос задержанной.
- Кто такая? - поднял бровь генерал и неодобрительно взглянул на Варю.
- Варвара Суворова. Утверждает, что прибыла частным порядком для встречи с женихом, шифровальщиком оперативного отдела Яблоковым.
- Суворова? - заинтересовался Мизинов. - Мы с вами не родственники? Мой прадед по материнской линии - Александр Васильевич Суворов-Рымникский.
- Надеюсь, что не родственники, - отрезала Варя.
Сатрап понимающе усмехнулся и больше на задержанную внимания не обращал.
- Вы, Казанзаки, мне всякой чушью голову не морочьте. Где Фандорин? В донесении сказано, что он у вас.
- Так точно, содержится под стражей, - молодцевато отрапортовал подполковник и, понизив голос, добавил. - Имею основания полагать, что он-то и есть наш долгожданный гость Анвар-эфенди. Все один к одному, ваше высокопревосходительство. Про Осман-пашу и Плевну - явная дезинформация. И ведь как ловко завернул...
- Болван! - рявкнул Мизинов, да так грозно, что у подполковника голова уехала в плечи. - Немедленно доставить его сюда! Живо!
Казанзаки опрометью кинулся вон, а Варя вжалась в спинку стула, но взволнованный генерал про нее забыл. Он шумно пыхтел и нервно барабанил пальцами по столу до того самого мгновения, пока подполковник не вернулся с Фандориным.
Вид у волонтера был изможденный, под глазами залегли темные круги видимо, спать минувшей ночью ему не довелось.
- 3-здравствуйте, Лаврентий Аркадьевич, - вяло сказал он, а Варе слегка поклонился.
- Боже, Фандорин, вы ли это? - ахнул сатрап. - Да вас просто не узнать. Постарели лет на десять! Садитесь, голубчик, я очень рад вас видеть.
Он усадил Эраста Петровича и сел сам, причем Варя оказалась у генерала за спиной, а Казанзаки так и замер у порога, вытянувшись по стойке "смирно".
- В каком вы теперь состоянии? - спросил Мизинов. - Я хотел бы принести вам свои глубочайшие...
- Не стоит об этом, ваше высокопревосходительство, - вежливо, но решительно перебил Фандорин. - Я теперь в совершенном п-порядке. Лучше скажите, передал ли вам этот г-господин (он небрежно кивнул на подполковника) про Плевну. Ведь каждый час дорог.
- Да-да. У меня с собой приказ главнокомандующего, но я прежде желал убедиться, что это действительно вы. Вот, слушайте. - Он достал из кармана листок, вставил в глаз монокль и прочел. - "Начальнику Западного отряда генерал-лейтенанту барону Криденеру. Приказываю занять Плевну и укрепиться там силами не менее дивизии. Николай".
Фандорин кивнул.
- Подполковник, немедленно зашифровать и отправить Криденеру по телеграфу, - приказал Мизинов.
Казанзаки почтительно взял листок и, звеня шпорами, побежал исполнять.
- Так стало быть, можете служить? - спросил генерал.
Эраст Петрович поморщился:
- Лаврентий Аркадьевич, ведь я, кажется, д-долг исполнил, про турецкий фланговый маневр сообщил. А воевать с бедной Турцией, которая и без наших доблестных усилий благополучно развалилась бы, - увольте.
- Не уволю, милостивым государь, не уволю! - засердился Мизинов. Если для вас патриотизм - пустой звук, то позволю себе напомнить, что вы, господин титулярный советник, не в отставке, а всего лишь в бессрочном отпуску, и, хоть числитесь по дипломатическому ведомству, служите по-прежнему у меня, в Третьем отделении!
Варя слабо ахнула. Фандорин, которого она считала порядочным человеком, - полицейский агент? А еще Печорина из себя разыгрывает! Интересная бледность, томный взор, благородная седина. Вот и доверяй после этого людям.
- Ваше в-высокопревосходительство, - тихо сказал Эраст Петрович, видно, и не подозревая, что безвозвратно погиб в Вариных глазах, - я служу не вам, а России. И в войне, которая для России бесполезна и даже губительна, участвовать не желаю.
- А насчет войны не вам решать и не мне. Решает государь император, отрезал Мизинов.
Повисла неловкая пауза. Когда шеф жандармов снова заговорил, голос его звучал уже совсем по-другому.
- Эраст Петрович, голубчик, - проникновенно начал он. - Ведь сотни тысяч русских людей жизнью рискуют, страна под военной тяжестью в три погибели согнулась... У меня дурное предчувствие. Что-то уж больно все гладко идет. Боюсь, добром не кончится...
Когда ответа не последовало, генерал устало потер глаза и признался:
- Трудно мне, Фандорин, очень трудно. Кругом бестолковщина, бордель. Работников не хватает, особенно дельных. Я ведь не рутину на вас навесить хочу. Есть у меня задачка не из простых, в самый раз для вас.
Тут Эраст Петрович вопросительно наклонил голову, и генерал вкрадчиво произнес:
- Анвара-эфенди помните? Секретарь султана Абдул-Гамида. Ну, тот, что слегка промелькнул в деле "Азазеля"?
Эраст Петрович едва заметно вздрогнул, но промолчал. Мизинов хмыкнул:
- Ведь этот идиот Казанзаки вас за него принял, ей-богу. Имеем сведения, что сей интересный турок лично возглавляет секретную операцию против наших войск. Господин отчаянный, с авантюрной жилкой. Вполне может собственной персоной в нашем расположении объявиться, с него станется. Как, любопытно?
- Я вас с-слушаю, Лаврентий Аркадьевич, - покосившись на Варю, сказал Фандорин.
- Ну вот и отлично, - обрадовался Мизинов и крикнул. - Новгородцев! Папку!
Тихо ступая, вошел немолодой майор с адъютантскими аксельбантами, протянул генералу красный коленкоровый бювар и тут же удалился. Варя увидела в проеме потную физиономию подполковника Казанзаки и скорчила ему презрительно-насмешливую гримасу - так тебе и надо, садист, помаринуйся за дверью.
- Итак, вот то, чем мы располагаем об Анваре, - зашелестел страницами генерал. - Не угодно ли записать?
- Я запомню, - ответил Эраст Петрович.
- О раннем периоде данные крайне скудны. Родился примерно тридцать пять лет назад. По некоторым сведениям, в боснийском мусульманском городишке Хевраис. Родители неизвестны. Воспитывался где-то в Европе, в одном из знаменитых учебных заведений леди Эстер, которую вы, разумеется, помните по истории с "Азазелем".
Второй раз Варя слышала это странное название, и второй раз Фандорин отреагировал странно - дернул подбородком так, словно ему вдруг стал тесен воротник.
- На поверхность Анвар-эфенди выплыл лет десять назад, когда в Европе впервые заговорили о великом турецком реформаторе Мидхат-паше. Наш Анвар, тогда еще никакой не эфенди, служил у него секретарем. Вот послушайте-ка, каков послужной список Мидхата. - Мизинов вынул отдельный лист и откашлялся. - В ту пору он был генерал-губернатором Дунайского вилайета. Под его покровительством Анвар открыл в этих краях дилижансное сообщение, построил железные дороги, а также учредил сеть "ислаххане" - благотворительных учебных заведений для детей-сирот как мусульманского, так и христианского вероисповедания.
- В с-самом деле? - заинтересовался Фандорин.
- Да. Похвальная инициатива, не правда ли? Вообще Мидхат-паша с Анваром наделали здесь таких дел, что возникла серьезная угроза выхода Болгарии из зоны русского влияния. Наш посол в Константинополе Николай Павлович Гнатьев использовал все свое влияние на султана Абдул-Азиса и добился-таки, чтобы не в меру ретивого губернатора отозвали. Далее Мидхат сделался председателем Государственного Совета и провел закон о всеобщем народном образовании - замечательный закон, которого у нас в России, между прочим, до сих пор нет. Угадайте, кто разрабатывал закон? Правильно, Анвар-эфенди. Все это было бы очень трогательно, но кроме просветительства наш оппонент уже тогда вовсю участвовал в придворных интригах, благо врагов у его покровителя было предостаточно. Мидхату подсылали убийц, сыпали в кофе яд, однажды даже подсунули зараженную проказой наложницу, и в обязанности Анвара входило оберегать великого человека от всех этих милых шалостей. В тот раз русская партия при дворе оказалась сильнее, и в 1869 году пашу загнали генерал-губернатором в самую глушь, в дикую и нищую Месопотамию. Когда Мидхат попробовал ввести там реформы, в Багдаде вспыхнуло восстание. Знаете, что он сделал? Созвал городских старейшин и духовенство и произнес перед ними краткую речь следующего содержания. Читаю дословно, ибо искренне восхищен энергией и стилем: "Почтенные муллы и старейшины, если через два часа беспорядки не прекратятся, я велю всех вас повесить, а славный город Багдад запалю с четырех сторон, и пускай потом великий падишах, да хранит его Аллах, меня тоже повесит за такое злодеяние". Естественно, через два часа в городе воцарился мир. - Мизинов хмыкнул, покачал головой. - Теперь можно было и приступить к реформам. Менее чем за три года губернаторства Мидхата его верный помощник Анвар-эфенди успел провести телеграф, открыть в Багдаде конку, пустить по Евфрату пароходы, учредить первую иракскую газету и набрать учеников в коммерческую школу. Каково? Я уж не говорю о таком пустяке, как создание акционерной "Османо-Османской корабельной компании", чьи суда ходят через Суэцкий канал до самого Лондона. Затем Анвару посредством очень хитрой интриги удалось свалить великого везира Махмуд Недима, который до такой степени зависел от российского посла, что турки прозвали его "Недимов". Мидхат возглавил султанское правительство, но продержался на высоком посту всего два с половиной месяца - наш Гнатьев опять его переиграл. Главный, и с точки зрения прочих пашей, совершенно непростительный порок Мидхата неподкупность. Он затеял борьбу со взяточничеством и произнес перед европейскими дипломатами фразу, которая его и погубила: "Пора показать Европе, что не все турки - жалкие проститутки". За "проституток" его турнули из Стамбула губернатором в Салоники. Сей греческий городишко немедленно начал процветать, а султанский двор вновь погрузился в сон, негу и казнокрадство.
- Я вижу, вы п-просто влюблены в этого человека, - прервал генерала Эраст Петрович.
- В Мидхата-то? Безусловно, - пожал плечами Мизинов. - И был бы счастлив видеть его главой российского правительства. Но он не русский, а турок. К тому же турок, ориентирующийся на Англию. Наши устремления противоположны, и потому Мидхат нам враг. Опаснейший из врагов. Европа нас не любит и боится, зато Мидхата носит на руках, особенно с тех пор, как он даровал Турции конституцию. А теперь, Эраст Петрович, наберитесь терпения. Я прочту вам пространное письмо, присланное мне еще в прошлом году Николаем Павловичем Гнатьевым. Оно даст вам яркое представление о противнике, с которым нам предстоит иметь дело.
Шеф жандармов извлек из бювара листы, мелко исписанные ровным писарским почерком, и приступил к чтению.
"Милый Лаврентий, события в нашем хранимом Аллахом Стамбуле развиваются столь стремительно, что за ними не поспеваю даже я, а ведь твой покорный слуга, без ложной скромности, держал руку на пульсе Европейского Больного не один год. Пульс этот не без моих тщаний постепенно замирал и вскоре обещал вовсе остановиться, но с мая месяца... "
- Речь идет о прошлом, 1876, годе, - счел нужным вставить Мизинов.
"... но с мая месяца его залихорадило так, что того и гляди Босфор выйдет из берегов, стены Цареграда рухнут, и тебе не на что будет вешать свой щит.
А все дело в том, что в мае в столицу великого и несравненного султана Абдул-Азиса, Тени Всевышнего и Хранителя Веры, триумфально вернулся из ссылки Мидхат-паша и привез с собой своего "серого кардинала", хитроумного Анвара-эфенди.
На сей раз поумневший Анвар действовал наверняка - и по-европейскому, и по-восточному. Начал по-европейски: его агенты зачастили на верфи, в арсенал, на монетный двор - и рабочие, которым давным-давно не выплачивали жалованье, повалили на улицы. Затем последовал чисто восточный трюк. 25 мая Мидхат-паша объявил правоверным, что ему во сне явился Пророк (поди-ка проверь) и поручил своему рабу спасти гибнущую Турцию.
А тем временем мой добрый друг Абдул-Азис, как обычно, сидел у себя в гареме, наслаждаясь обществом любимой жены, прелестной Михри-ханум, которая была на сносях, много капризничала и требовала, чтобы повелитель все время находился рядом. Эта золотоволосая, синеглазая черкешенка помимо неземной красоты прославилась еще и тем, что опустошила султанскую казну до самого донышка. За один последний год она оставила во французских магазинах на Пере более десяти миллионов рублей, и вполне понятно, что константинопольцы, как сказали бы склонные к understatement(5) англичане, ее сильно недолюбливали. Поверь мне, Лаврентий, я был не в силах что-либо изменить. Я заклинал, угрожал, интриговал, как евнух в гареме, но Абдул-Азис был глух и нем. 29 мая вокруг дворца Долма-бахче (преуродливое строение в европейско-восточном стиле) гудела многотысячная толпа, а падишах даже не попытался успокоить подданных - он заперся на женской половине своей резиденции, куда мне хода нет, и слушал, как Михри-ханум играет на фортепиано венские вальсы.
Тем временем Анвар безвылазно сидел у военного министра, склоняя этого осторожного и предусмотрительного господина к перемене политической ориентации. По донесению моего агента, который служил у паши поваром (отсюда специфический оттенок донесения), судьбоносные переговоры происходили так. Анвар приехал к министру ровно в полдень, и было велено подать кофе с чуреками. Четверть часа спустя из кабинета министра раздался возмущенный рев его превосходительства, и адъютанты отвели Анвара на гауптвахту. Затем в течение получаса паша расхаживал по комнате в одиночестве и съел два блюда халвы, до которой был большой охотник. Далее он пожелал допросить изменника лично и отправился на гауптвахту. В половине третьего было велено принести фрукты и сласти. Без четверти четыре - коньяк и шампанское. В пятом часу, выпив кофе, паша с гостем уехали к Мидхату. По слухам, за участие в заговоре министру была обещана должность великого везира и миллион фунтов стерлингов от английских покровителей.
К вечеру два главных заговорщика отлично поладили, и той же ночью произошел государственный переворот. Флот блокировал дворец с моря, начальник столичного гарнизона заменил караул своими людьми, и султана вместе с матерью и беременной Михри-ханум перевезли на лодке во дворец Ферийе.
Четыре дня спустя султан стал подстригать себе бороду маникюрными ножницами, да так неудачно, что перерезал вены на обеих руках и немедленно скончался. Врачи европейских посольств, приглашенные освидетельствовать труп, единогласно признали, что произошло самоубийство.
Ибо решительно никаких следов борьбы на теле не обнаружилось. Одним словом, разыграно все было просто и изящно, как в хорошей шахматной партии, - таков уж стиль Анвара-эфенди.
Но то был только дебют, далее последовал миттельшпиль.
Военный министр сделал свое дело и теперь превратился в серьезную помеху, ибо к реформам и конституции ни малейшей склонности не имел, а более всего интересовался, когда же ему передадут обещанный Анваром миллион. Да и вообще военный министр вел себя так, будто он - главное лицо в правительстве, не уставая напоминать, что Абдул-Азиса сверг именно он, а вовсе не Мидхат.
В том же самом Анвар-эфенди убеждал одного бравого офицера, ранее служившего у покойного султана адъютантом. Звали офицера Гасан-бей, красавице Михри-ханум он приходился братом и у придворных прелестниц пользовался невероятной популярностью, ибо был очень недурен собой, отважен и превосходно исполнял итальянские арии. Все называли Гасан-бея просто Черкес.
Через несколько дней после того, как Абдул-Азис так неловко укоротил себе бороду, безутешная Михри-ханум разродилась мертвым ребенком и скончалась в страшных мучениях. Как раз к этому времени Анвар и Черкес стали закадычными приятелями. Как-то раз Гасан-бей зашел в резиденцию Мидхат-паши навестить друга. Анвара на месте не оказалось, зато к паше как раз съехались на совещание министры. К Черкесу в доме привыкли и принимали как своего. Он попил кофе с адъютантами, покурил, поболтал о всякой всячине. Потом лениво прошелся по коридору и внезапно рванулся в зал, где шло заседание. Мидхата и прочих сановников Гасан-бей не тронул, но военному министру всадил в грудь две пули из револьвера, а потом добил старика ятаганом. Те министры, что поблагоразумней, кинулись наутек, но двое вздумали проявить героизм. И совершенно напрасно, ибо одного бешеный Черкес убил наповал, а второго тяжело ранил. Тут вернулся храбрый Мидхат-паша с двумя своими адъютантами. Гасан-бей застрелил их обоих, а Мидхата опять не тронул. В конце концов убийцу скрутили, но он еще успел прикончить полицейского офицера и ранить семерых солдат. Наш Анвар в это время благочестиво молился в мечети, чему есть многочисленные свидетели.
Ночь Гасан-бей провел под замком в караульном помещении, громко распевая арии из "Лючии де Ламермур", чем, говорят, привел Анвара-эфенди в полнейшее восхищение. Анвар даже пробовал выговорить доблестному злодею помилование, но озлобившиеся министры были непреклонны, и наутро убийцу повесили на дереве. Дамы из гарема, так горячо любившие своего Черкеса, пришли посмотреть на его казнь, горько плакали и посылали ему воздушные поцелуи.
И отныне никто больше Мидхату не мешал - кроме судьбы, которая нанесла ему удар с совершенно неожиданной стороны. Великого политика подвела его марионетка, новый султан Mурад.
Еще утром 31 мая, сразу после переворота, Мидхат-паша нанес визит племяннику свергнутого султана, принцу Мураду, чем несказанно сего последнего напугал. Тут необходимо сделать небольшое отступление, чтобы объяснить, насколько жалка в Османской империи фигура наследника.
Дело в том, что пророк Магомет при наличии пятнадцати жен не имел ни одного сына и никаких инструкций по вопросу престолонаследия не оставил. Посему на протяжении веков каждая из многочисленных султанш мечтала возвести на престол своего сына, а сыновей своих соперниц всячески пыталась истребить. При дворце есть особое кладбище для невинно убиенных принцев, так что мы, русские, с нашими Борисом и Глебом да царевичем Дмитрием по турецким масштабам просто смехотворны.
Трон в Османской империи передается не от отца к сыну, а от старшего брата к младшему. Когда запас братьев иссякает, в права вступает следующее поколение, и дальше опять от старшего брата к младшему. Всякий султан смертельно боится своего младшего брата или старшего племянника, и шансы наследника дожить до воцарения крайне незначительны. Содержат наследного принца в полнейшей изоляции, никого к нему не пускают и даже норовят, мерзавцы, подобрать таких наложниц, которые неспособны к деторождению. По давней традиции прислуживают будущему падишаху рабы с отрезанными языками и проколотыми барабанными перепонками. Можешь себе представить, как при подобном воспитании у их высочеств обстоят дела с душевным здоровьем. Например, Сулейман II тридцать девять лет провел в заточении, переписывая и раскрашивая Коран. А когда наконец сделался султаном, то вскоре запросился обратно и отрекся от престола. Отлично его понимаю - раскрашивать картинки куда как приятней.
Однако вернемся к Мураду. Это был красивый, неглупый и даже весьма начитанный молодец, однако склонный к чрезмерным возлияниям и одержимый вполне оправданной манией преследования. Он с радостью вверил мудрому Мидхату бразды правления, так что все у наших хитрецов шло по плану. Но внезапный взлет и удивительная смерть дяди так подействовали на бедного Мурада, что он стал заговариваться и впадать в буйство. Европейские психиатры, тайно посетившие падишаха, пришли к заключению, что он неизлечим и в дальнейшем его состояние будет только ухудшаться.
Отметь невероятную дальновидность Анвара-эфенди. В первый лее день воцарения Мурада, когда все еще выглядело лучезарно, our mutual friend (6) вдруг попросился секретарем к принцу Абдул-Гамиду, брату султана и престолонаследнику. Когда я об этом узнал, мне стало ясно, что Мидхат-паша в Myраде V не уверен. Анвар пригляделся к новому наследнику, видимо, счел его приемлемым, и Мидхат поставил Абдул-Гамиду условие: обещай, что введешь в стране конституцию, - и будешь падишахом. Принц, разумеется, согласился.
Дальнейшее тебе известно. 31 августа на престол вместо безумного Мурада V взошел Абдул-Гамид II, Мидхат стал великим везиром, а Анвар остался при новом султане закулисным манипулятором и негласным шефом тайной полиции - то есть (ха-ха) твоим, Лаврентий, коллегой.
Характерно, что в Турции про Анвара-эфенди почти никто не знает. Он не лезет вперед, на людях не показывается. Я, например, видел его всего однажды, когда представлялся новому падишаху. Анвар сидел сбоку от трона, в тени, с огромной черной бородой (по-моему, фальшивой) и в темных очках, что вообще-то является неслыханным нарушением придворного этикета. Во время аудиенции Абдул-Гамид несколько раз оглядывался на него, словно искал поддержки или совета.
Вот с кем тебе отныне придется иметь дело. Ежели меня не обманывает чутье, Мидхат с Анваром будут и дальше вертеть султаном, как им заблагорассудится, и через годик-другой... " - Ну, дальше неинтересно, - оборвал затянувшееся чтение Мизинов и вытер платком вспотевший лоб. - Тем более что чутье все-таки обмануло умнейшего Николая Павловича. Мидхат-паша у власти не удержался и отправлен в изгнание.
Эраст Петрович, слушавший очень внимательно и за все время ни разу не пошевелившийся (в отличие от Вари, которая вся извертелась на жестком стуле), коротко спросил:
- Про д-дебют ясно, про миттельшпиль тоже. Но где эндшпиль?
Генерал одобрительно кивнул:
- В том-то и штука. Эндшпиль получился настолько замысловат, что даже многоопытного Гнатьева застал врасплох. 7 февраля сего года Мидхат-пашу вызвали к султану, взяли под стражу и посадили на пароход, который увез опального премьер-министра путешествовать по Европе. А наш Анвар, предав своего благодетеля, стал "серым кардиналом" уже не при главе правительства, а при самом султане. Он сделал все возможное, чтобы отношения между Портой и Россией были разорваны. И вот некоторое время назад, когда Турция повисла на волоске, Анвар-эфенди, по имеющимся у нас агентурным сведениям, отбыл к театру военных действий, чтобы переменить ход событий посредством неких тайных операций, о содержании которых мы можем только гадать.
Тут Фандорин заговорил как-то странно:
- Никаких обязанностей. Это раз. Полная свобода д-действий. Это два. Отчетность только перед вами. Это три.
Варя не поняла, что означают эти слова, но шеф жандармов очень обрадовался и быстро сказал:
- Ну вот и славно! Узнаю прежнего Фандорина. А то вы, голубчик, какой-то замороженный стали. Вы уж не взыщите, я не по службе, а просто как старший по возрасту, по-отечески... Нельзя себя живьем в могилу закапывать. Могилу оставьте для мертвых. В ваши-то годы, мыслимое ли дело! Ведь у вас, как поется в арии, toute la vie devant soi(7).
- Лаврентий Аркадьевич! - бледные щеки волонтера-дипломата-шпика в секунду залились пурпуром, голос скрежетнул железом. - Я, к-кажется, не напрашивался на п-приватные излияния...
Варя сочла это замечание непозволительно грубым и вжала голову в плечи: сейчас оскорбленный в лучших чувствах Мизинов ка-ак разобидится, как-ак закричит!
Но сатрап только вздохнул и суховато молвил:
- Ваши условия приняты. Пускай свобода действий. Я, собственно, это и имел в виду. Просто смотрите, слушайте, и если заметите нечто примечательное... Ну, не мне вас учить.
- Ап-чхи! - чихнула Варя и испуганно вжала голову в плечи.
Однако генерал испугался еще больше. Вздрогнув, он обернулся и ошеломленно уставился на невольную свидетельницу конфиденциальной беседы.
- Сударыня, вы почему здесь? Разве вы не вышли с подполковником? Да как вы посмели!
- Смотреть надо было, - с достоинством ответила Варя. - Я вам не комар и не муха, чтобы меня игнорировать. Между прочим, я под арестом, и никто меня не отпускал.
Ей показалось, что губы Фандорина чуть дрогнули. Да нет, померещилось - этот субъект улыбаться не умеет.
- Что ж, хорошо-с. - В голосе Мизинова зазвучала тихая угроза. - Вы, госпожа неродственница, узнали такое, о чем вам знать совершенно ни к чему. В целях государственной безопасности я помещаю вас под временный административный арест. Вас доставят под конвоем в кишиневский гарнизонный карантин и будут содержать там под стражей до окончания кампании. Так что пеняйте на себя.
Варя побледнела.
- Но я даже не повидалась с женихом...
- После войны повидаетесь, - отрезал Малюта Скуратов и повернулся к двери, чтобы кликнуть своих опричников, однако тут в разговор вступил Эраст Петрович.
- Лаврентий Аркадьевич, я думаю, будет совершенно д-достаточно взять с госпожи Суворовой честное слово.
- Я даю честное слово! - сразу же воскликнула Варя, ободренная неожиданным заступничеством.
- Извините, голубчик, но рисковать нельзя, - отрезал генерал, даже не взглянув на нее. - Еще жених этот. Да и можно ли доверять девчонке? Сами знаете - коса длинна, да ум короток.
- Нет у меня никакой косы! А про ум - это низко! - У Вари предательски задрожал голос. - Что мне за дело до ваших Анваров и Мидхатов!
- Под мою ответственность, ваше п-превосходительство. Я за Варвару Андреевну ручаюсь.
Мизинов, недовольно хмурясь, молчал, а Варя подумала, что и среди полицейских агентов, видно, бывают не вовсе пропащие. Все-таки сербский волонтер.
- Глупо, - буркнул генерал. Он обернулся к Варе и неприязненно спросил. - Делать что-нибудь умеете? Почерк хороший?
- Да я курсы стенографии закончила! Я телеграфисткой работала! И акушеркой! - зачем-то приврала напоследок Варя.
- Стенографисткой и телеграфисткой? - удивился Мизинов. - Тогда тем более. Эраст Петрович, я оставлю здесь эту барышню с одним-единственным условием: она будет исполнять обязанности вашего секретаря. Все равно вам понадобится какой-то курьер или связной, не вызывающий лишних подозрений. Однако учтите - вы за нее поручились.
- Ну уж нет! - в один голос вскричали и Варя, и Фандорин. А закончили тоже хором, но уже по-разному.
Эраст Петрович сказал:
- Я в секретарях не нуждаюсь.
А Варя:
- В охранке служить не буду!
- Как угодно, - пожал плечами генерал, поднимаясь. - Новгородцев, конвой!
- Я согласна! - крикнула Варя.
Фандорин промолчал.
Глава четвертая, в которой враг наносит первый удар
"Дейли пост" (Лондон), 15(3) июля 1877 г.
"... Передовой отряд стремительного генерала Гурко взял древнюю столицу болгарского царства город Тырново и рвется к Шипкинскому перевалу, за которым лежат беззащитные равнины, простирающиеся до самого Константинополя. Военный везир Редиф-паша и главнокомандующий Абдул Керим-паша сняты со своих постов и отданы под суд. Теперь Турцию может спасти только чудо".
У крыльца остановились. Надо было как-то объясниться.
Фандорин, кашлянув, сказал:
- Мне очень жаль, Варвара Андреевна, что т-так вышло. Разумеется, вы совершенно свободны и ни к какому сотрудничеству я вас принуждать не собираюсь.
- Благодарю вас, - сухо ответила она. - Очень благородно. А то я, признаться, подумала, что вы нарочно все это устроили. Вы-то ведь меня отлично видели и наверняка предполагали, чем все закончится. Что, очень нужна секретарша?
В глазах Эраста Петровича вновь промелькнула искорка, которую у нормального человека можно было бы счесть признаком веселости.
- Вы с-сообразительны. Но несправедливы. Я действительно поступил так не без задней мысли, но исключительно в ваших интересах. Лаврентий Аркадьевич непременно спровадил бы вас из д-действующей армии. А господин Казанзаки еще и жандарма бы приставил. Теперь же вы остаетесь здесь на совершенно з-законных основаниях.
На это Варе возразить было нечего, - но благодарить жалкого шпиона не хотелось.
- Я вижу, вы и в самом деле ловки в своей малопочтенной профессии, язвительно сказала она. - Главного людоеда, и того перехитрили.
- Людоед - это Лаврентий Аркадьевич? - удивился Фандорин. - По-моему, не похож. И п-потом, что же непочтенного в том, чтобы охранять государственные интересы?
Ну что с таким разговаривать?
Варя демонстративно отвернулась, окинула взглядом лагерь: белостенные домики, ровные ряды палаток, новехонькие телеграфные столбы. По улице бежал солдат, очень знакомо размахивая длинными нескладными руками.
- Варя, Варенька! - издали закричал солдат, сдернул с головы кепи с длинным козырьком и замахал. - Все-таки приехала!
- Петя! - ахнула она и, сразу забыв о Фандорине, кинулась навстречу тому, ради кого преодолела путь в полторы тысячи верст.
Обнялись и поцеловались совершенно естественно, без неловкости, как никогда раньше. Видеть некрасивое, но милое, сияющее счастьем лицо Пети было радостно. Он похудел, загорел, сутулился больше прежнего. Черный с красными погонами мундир сидел мешком, но улыбка была все та же - широкая, обожающая.
- Значит, согласна? - спросил он.
- Да, - просто сказала Варя, хотя собиралась согласиться не сразу, а лишь после долгого и серьезного разговора, выдвинув некоторые принципиальные условия.
Петя несолидно взвизгнул и снова полез обниматься, но Варя уже опомнилась.
- Однако нам нужно подробно все обсудить. Во-первых...
- Обсудим, обязательно обсудим. Только не сейчас, вечером. Встретимся у журналистов в палатке, ладно? У них там вроде клуба. Ты ведь знаешь француза? Ну, д'Эвре? Он славный. Он мне и сказал, что ты приехала. Я сейчас ужасно занят, отлучился на минуту. Хватятся - не сносить головы. Вечером, вечером!
И побежал обратно, пыля тяжелыми сапогами и ежесекундно оглядываясь.
Но вечером свидеться не довелось. Вестовой принес из штаба записку: "Всю ночь служба. Завтра. Люблю. П. ".
Что ж, служба так служба. И Варя занялась обустройством. Жить ее взяли к себе сестры милосердия - женщины славные и отзывчивые, но пожилые, лет по тридцать пять, и скучноватые. Они же собрали все необходимое взамен багажа, доставшегося предприимчивому Митко, - одежду, обувь, флакон кёльнской воды (а были-то чудесные парижские духи), чулки, белье, гребешок, заколки, душистое мыло, пудру, мазь, от солнца, кольдкрем, смягчающее молочко от ветра, ромашковую эссенцию для мытья волос и прочие нужные вещи. Платья, конечно, были ужасные, за исключением разве что одного - голубого, с белым кружевным воротничком. Варя убрала вышедшие из моды манжеты, и получилось довольно мило.
Но с утра ей стало скучно. Сестры ушли в лазарет - из-под Ловчи привезли двоих раненых. Варя попила кофе в одиночестве, сходила отправить родителям телеграмму: во-первых, чтоб не сходили с ума, а во-вторых, чтоб выслали денег (исключительно взаймы - пусть не надеются, что она вернулась в клетку). Погуляла по лагерю, поглазела на диковинный поезд без рельсов: с того берега прибыл обоз на механической тяге. Пыхающие паром железные локомобили с огромными колесами волокли за собой тяжелые пушки и фуры с боеприпасами. Зрелище было впечатляющее, настоящий триумф прогресса.
Потом от нечего делать зашла проведать Фандорина, которому выделили отдельную палатку в штабном секторе. Эраст Петрович тоже бездельничал: валялся в походной койке с турецкой книжкой, выписывал оттуда какие-то слова.
- Охраняете государственные интересы, господин полицейский? - спросила Варя, решив, что уместнее всего будет разговаривать с агентом в тоне насмешливо-небрежном.
Фандорин встал и накинул на плечи военный, без погон, сюртук (тоже, видно, где-то обмундировался). Через расстегнутый ворот рубашки Варя разглядела серебряную цепочку. Крестик? Нет, кажется, медальон. Любопытно бы заглянуть, что там у него. Так господин филер склонен к романтике?
Титулярный советник застегнул ворот, ответил серьезно:
- Если живешь в г-государстве, надобно либо его беречь, либо уж уезжать - иначе получается паразитизм и лакейские пересуды.
- Есть и третья возможность, - парировала Варя, уязвленная "лакейскими пересудами". - Несправедливое государство можно разрушить и построить взамен него другое.
- К сожалению, Варвара Андреевна, государство - это не д-дом, а скорее дерево. Его не строят, оно растет само, подчиняясь закону природы, и дело это долгое. Тут не каменщик, т-тут садовник нужен.
Забыв об уместном тоне, Варя горячо воскликнула:
- Мы живем в такое тяжелое, сложное время! Честные люди стонут под бременем тупости и произвола, а вы рассуждаете как старик, про какого-то садовника толкуете!
Эраст Петрович пожал плечами:
- Милая Варвара Андреевна, я устал слушать нытье п-про "наше тяжелое время". Во времена царя Николая, когда время было потяжелей нынешнего, ваши "честные люди" по с-струнке ходили да неустанно свою счастливую жизнь нахваливали. Если стало можно сетовать на тупость и произвол, значит, время на п-поправку пошло.
- Да вы просто... Вы просто - слуга престола, - процедила Варя худшее из оскорблений, а когда Фандорин не содрогнулся, пояснила на доступном ему языке. - Верноподданный раб без ума и совести!
Брякнула - и испугалась собственной грубости, однако Эраст Петрович ничуть не рассердился, а, вздохнув, сказал:
- Вы не знаете, как со мной д-держаться. Это раз. Благодарной быть не хотите и оттого сердитесь. Это два. Забудьте к черту про благодарность, и мы отлично п-поладим. Это три.
От такой снисходительности Варя разозлилась еще больше, тем более что агент, рыбья кровь, был совершенно прав.
- Я еще давеча заметила, что вы, как учитель танцев: раз-два-три, раз-два-три. Кто вас научил этой глупой манере?
- Были учителя, - туманно ответил Фандорин и невежливо уткнулся в свою турецкую книжку.
Шатер, где собирались аккредитованные при главной квартире журналисты, был виден издалека. У входа на длинном шнуре висели флажки разных стран, вымпелы журналов и газет, а также почему-то красные подтяжки с белыми звездочками.
- Видимо, вчера отмечали успех дела под Ловчей, - предположил Петя. Кто-то наотмечался до потери подтяжек.
Он отдернул полотняный полог, и Варя заглянула внутрь.
В клубе было неряшливо, но по-своему уютно: деревянные столы, холщовые стулья, стойка с шеренгами бутылок. Пахло табачным дымом, свечным воском и мужским одеколоном. На отдельном длинном столе лежали стопки русских и иностранных газет. Газеты были необычные, сплошь склеенные из телеграфных ленточек. Варя присмотрелась к лондонской "Дейли пост" и удивилась - сегодняшний утренний выпуск. Видимо, присылают из редакции по телеграфу. Здорово!
С особым удовлетворением Варя отметила, что женщин всего две, причем обе в пенсне и не первой молодости. Зато мужчин было множество, меж ними обнаружились и знакомые.
Прежде всего Фандорин, и опять с книжкой. Довольно глупо - читать можно и у себя в палатке.
А в противоположном углу шел сеанс одновременной игры в шахматы. С одной стороны стола прохаживался, дымя сигаркой, снисходительно-благодушный Маклафлин, с другой сидели сосредоточенные Соболев, д'Эвре и еще двое.
- Ба, наш маленький болгарин! - воскликнул генерал Мишель, облегченно поднявшись из-за доски. - Да вас не узнать! Ладно, Шеймас, будем считать, что ничья.
Д'Эвре приветливо улыбнулся вошедшим и (это было приятно) задержал взгляд на Варе, однако продолжил игру. Зато к Соболеву подлетел смуглый офицер в невиданно ослепительном мундире и, тронув нафабренный сверх всякой меры ус, воскликнул по-французски:
- Генерал, умоляю, представьте меня вашей очаровательной знакомой! Гасите свечи, господа! Они больше не понадобятся - взошло солнце!
Обе пожилые дамы взглянули на Варю с крайним неодобрением, да она и сама несколько опешила от такого натиска.
- Это полковник Лукан, личный представитель нашего драгоценного союзника его высочества князя румынского Карла, - усмехнулся Соболев. Предупреждаю, Варвара Андреевна, полковник для дамских сердец смертоносней анчара.
По его тону стало ясно, что привечать румына не следует, и Варя чопорно ответила, нарочно опершись на Петин локоть:
- Очень рада. Мой жених, вольноопределяющийся Петр Яблоков.
Лукан галантно взял Варю за запястье двумя пальцами (сверкнул перстень с нешуточным бриллиантом) и хотел припасть поцелуем, но получил должный отпор:
- В Петербурге у современных женщин рук не целуют.
А, впрочем, публика была любопытная, и Варе в корреспондентском клубе понравилось. Только досадно было, что д'Эвре все играет в свои дурацкие шахматы. Но, видно, дело шло к концу - все прочие соперники Маклафлина уже капитулировали, и француз был явно обречен. Однако это, похоже, его не печалило, он частенько поглядывал на Варю, беззаботно улыбался и мелодично насвистывал модную шансонетку.
Соболев встал рядом, взглянул на доску, рассеянно подхватил припев:
- Фолишон-фолишонет... Сдавайтесь, д'Эвре, это же чистое Ватерлоо.
- Гвардия умирает, но не сдается. - Француз дернул себя за узкую острую бородку и сделал ход, от которого ирландец нахмурился и засопел.
Варя вышла наружу полюбоваться закатом и насладиться прохладой, а когда снова вернулась в шатер, шахматы были уже убраны, и разговор шел не более и не менее, как о взаимоотношениях человека с Богом.
- Здесь не может быть никакого взаимоуважения, - горячо говорил Маклафлин, очевидно отвечая на реплику д'Эвре. - Отношения человека со Всевышним построены на заведомом признании неравенства. Не приходит же в голову детям претендовать на равенство с родителями! Ребенок безоговорочно признает превосходство родителя, свою зависимость от него, чувствует к нему благоговение и потому послушен - для своего же блага.
- Позволю себе воспользоваться вашей же метафорой, - улыбнулся француз, затянувшись из турецкого чубука. - Все это справедливо лишь для маленьких детей. Когда же ребенок подрастает, он неминуемо ставит под сомнение авторитет родителя, хотя тот все равно еще неизмеримо мудрее и могущественнее. Это естественно, здорово, без этого человек навсегда останется малюткой. Тот же период сейчас переживает и подросшее человечество. Потом, когда человечество повзрослеет еще больше, между ним и Богом непременно установятся новые отношения, основанные на равенстве и взаимоуважении. А когда-нибудь дитя повзрослеет настолько, что родитель ему станет и вовсе не нужен.
- Браво, д'Эвре, вы говорите так же гладко, как пишете, - воскликнул Петя. - Да только все дело в том, что никакого Бога нет, а есть материя и еще элементарные принципы порядочности. Вам же советую из вашей концепции сделать фельетон для "Ревю паризьен" - отличная тема.
- Чтобы написать хороший фельетон, тема не нужна, - заявил француз. - Надо просто уметь хорошо писать.
- Ну уж тут вы загнули, - возмутился Маклафлин.
- Без темы даже у такого словесного эквилибриста, как вы, ничего путного не выйдет.
- Назовите любой предмет, хоть бы даже самый тривиальный, и я напишу про него статью, которую моя газета с удовольствием напечатает, - протянул руку д'Эвре. - Пари? Мое испанское седло против вашего цейсовского бинокля.
Все необычайно оживились.
- Ставлю двести рублей на д'Эвре! - объявил Соболев.
- На любую тему? - медленно повторил ирландец.
- Так-таки на любую?
- Абсолютно. Хоть вон про ту муху, что сидит на усе у полковника Лукана.
Румын поспешно отряхнул усы и сказал:
- Ставлю триста за мсье Маклафлина. Но какой взять предмет?
- Да вот хотя бы ваши старые сапоги. - Маклафлин ткнул пальцем на запыленные юфтевые сапоги француза. - Попробуйте-ка написать про них так, чтобы парижская публика читала и восторгалась.
Соболев вскинул ладони:
- Пока не ударили по рукам, я пас. Старые сапоги - это уж чересчур.
В результате на ирландца поставили тысячу, а желающих поставить на француза не отыскалось. Варе стало жаль бедного д'Эвре, но денег ни у нее, ни у Пети не было. Подойдя к Фандорину, все листавшему страницы с турецкими каракулями, она сердито прошептала:
- Ну что же вы! Поставьте на него. Что вам стоит! Наверняка ведь получили от своего сатрапа какие-нибудь серебреники. Я вам потом отдам.
Эраст Петрович поморщился и скучным голосом сказал:
- Сто рублей на м-мсье д'Эвре. - И снова углубился в чтение.
- Итого, десять к одному, - резюмировал Лукан. - Господа, выигрыш небольшой, но верный.
В этот миг в шатер стремительно вошел Варин знакомец - капитан Перепелкин. Его было не узнать: мундир с иголочки, сапоги сияют, на глазу импозантная черная повязка (видно, синяк еще не прошел), голова обвязана белым бинтом.
- Ваше превосходительство, господа, я только что от барона Криденера! - солидно объявил капитан. - Имею важное сообщение для прессы. Можете записать - генерального штаба капитан Перепелкин, оперативный отдел. Пе-ре-пел-кин. Никополь взят штурмом! Мы захватили в плен двух пашей и шесть тысяч солдат! Наши потери - сущий пустяк. Победа, господа!
- Черт! Опять без меня! - простонал Соболев и бросился вон, даже не попрощавшись.
Капитан проводил генерала несколько растерянным взглядом, но вестника уже со всех сторон обступили журналисты. Перепелкин с видимым удовольствием стал отвечать на их вопросы, щеголяя знанием французского, английского и немецкого.
Варю удивило поведение Эраста Петровича.
Он бросил книгу на стол, решительно растолкал корреспондентов и негромко спросил:
- П-позвольте, капитан, вы не ошиблись? Ведь Криденер получил приказ занять Плевну. Никополь в совершенно п-противоположном направлении.
Было в его голосе что-то такое, отчего капитан насторожился и на журналистов обращать внимание перестал.
- Вовсе нет, милостивый государь. Я лично принял телеграмму из штаба верховного, присутствовал при расшифровке и сам отнес ее господину барону. Отлично помню текст: "Начальнику Западного отряда генерал-лейтенанту барону Криденеру. Приказываю занять Никополь и укрепиться там силами не менее дивизии. Николай".
Фандорин побледнел.
- Никополь? - еще тише спросил он. - А что Плевна?
Капитан пожал плечами:
- Понятия не имею.
У входа раздался стук шагов и звон оружия. Полог резко распахнулся, и в шатер заглянул подполковник Казанзаки, век бы его не видеть. За спиной подполковника блестели штыки конвоя. Жандарм на миг задержал взгляд на Фандорине, посмотрел сквозь Варю, а Пете радостно улыбнулся.
- Ага, вот он, голубчик! Так я и думал. Вольноопределяющийся Яблоков, вы арестованы. Взять его, - приказал он, обернувшись к конвойным. В клуб проворно вошли двое в синих мундирах и подхватили парализованного ужасом Петю под локти.
Нужна сиделка наня? няня проживание в юао; автопогрузчик Предыдущая страница 2 Следующая страница
|
