Арей медленно покачал головой.
— Лигул? М-м-м-м-м... Это не исключено, но я все же думаю, что это не Лигул.
— Почему?
— У Лигула не хватило бы отваги сунуться сюда в одиночку. Он, как большинство важных недоносков, любит иметь рядом большую свиту. Этот же телепортационный круг явно рассчитан на одного. К тому же Лигул не владеет магией красных искр... Здесь же мы имеем дело с кем-то, кто наряду с силой, которую дает дарх, использует еще и силу темных колец. С кем-то, кто работает не на мрак, а на себя...
Внезапно Арей замолчал и зорко взглянул на Мефодия.
— Что с тобой, синьор помидор? На тебе лица нет. Тебя терзает мораль, пилит нравственность и отравляет совесть?
— Златокрылый сказал, что видит мой эйдос погубленным, а тело мертвым... — повторил Мефодий.
Арей нахмурился.
— Меф, он точно так сказал? Что ты умрешь и все такое?
— Да.
— Отлично. Тогда тебе повезло.
— Почему?
— Потому что этот Алкид антипророк. Я слышал о нем. Единственный в своем роде. Все его предсказания сбываются. Не было случая, чтобы он ошибся.
— Вот видите!
— Не перебивай. Разве ты не слышал, я сказал «антипророк»? Его предсказания сбываются с точностью до наоборот. Скажи он, что ты будешь жить долго и счастливо и победишь всех врагов, тебе следовало бы сразу лечь в гроб и закрыться крышкой. Так-то, синьор помидор. Живи и радуйся!
Голос Арея звучал убедительно. Так убедительно, что Мефодий не мог не поверить ему. И лишь странная — горькая и одновременно двусмысленная — складка, которая появилась в углах рта Арея в первую секунду, тревожила Буслаева. Однако он вскоре выкинул ее из головы.
— А что такое «игни эт...»? Ну чего Алкид мне сказал? — вспомнив, спросил он у Даф, когда они вновь погрузились в громыхающую колымагу Мамая.
— Ignietaquainterdicere? Это означает отлучить от огня и воды. Формула изгнания. Ее применяли в Риме, но ее же использует и свет, — рассеянно пояснила Даф.
Она озабоченно разглядывала длинную царапину на спине у Депресняка и потому не придала своему ответу особого значения. Одна из маголодий стражей, хотя и вскользь, все же зацепила Депресняка, скользнув по кожистому боку и крылу. Утешало лишь то, что на Депресняке все заживало как на собаке. Несмотря на то, что он был котом.
Глава 7
КЛЮЧ ОТ НИЧЕГО
— Лучшее лекарство от ангины — подышать на жабу, — авторитетно поведал Эдя Хаврон.
Уже пять минут он терпеливо пытался лечить Даф. Лечить от обычной лопухоидной ангины, которой она неизвестно как ухитрилась заболеть. И, как всегда, невозможно было определить, говорит Эдя правду или шутит.
Дафну предложение Хаврона не вдохновило.
— Уже бегу! — сказала она.
— Тогда давай выяснять. Ты ела что-нибудь очень холодное?
— Нет.
— Пила холодное?
— Кажется, нет, — с сомнением отозвалась Даф.
Хаврон пожал плечами.
— Чтобы заболеть ангиной в начале июля, надо быть очень невезучим человеком.
— Это прямо про меня, — уныло кивнула Даф. — Тогда старый студенческий способ: полтаблетки аспирина, полтаблетки от невезения и отсыпаться до вечера. А вечером смотаться на дискотеку и обчихать всех до полного собственного выздоровления... Ну я пошел! Привет микробам! — сказал Хаврон и, махнув Даф рукой, отправился в «Дамские пальчики» ловить чаевые на спиннинг своего «остроумия».
Когда за Эдей захлопнулась дверь, Даф потрогала оставленную на блюдце таблетку аспирина и скривилась. Таблетку она отдала Депресняку. Адский котик уплетал все подряд, включая электропроводку. Вот и сейчас, слопав таблетку вместе с блюдцем, Депресняк провел языком по тройному ряду зубов и улегся облучаться на работающий телевизор.
Даф же откинулась на подушку и стала хмуро разглядывать обои, когда-то давным-давно разрисованные ручкой и даже подписанные «Мифодей». Судя по характеру и качеству рисунков, до юного Рембрандта Мефодию было, как до Венеры пешком и дальше на перекладных.
Горло у Даф саднило. Лимфоузлы под ушами припухли. Глотать было больно. В ушах моментально начинало что-то неясно квакать, будто там уже сидела рекомендованная Хавроном жаба, ожидая, пока на нее подышат.
— "Дожили, я — страж света, заболевший ангиной! Впервые в истории мироздания! Не хватало еще влюбиться, и все... полный финиш!" — думала Даф. Ей было грустно.
Она поймала Депресняка, без особых церемоний положила его себе на живот и закрыла глаза. Депресняк хрипло замурлыкал (слабонервным лучше этого не слышать).
Для Даф, да и для кота тоже, хотя он и обладал куда более развитой интуицией, осталось незамеченным, что пиджак Эди, небрежно наброшенный на спинку стула, как-то расплылся и стал нечеток, точно между ним и Дафной находилось не слишком чистое стекло.
Когда Даф уснула, чья-то тень скользнула по освещенному солнцем паркету. В комнате проявился высокий узкоплечий мужчина. Сутулясь, он сидел на стуле, который до того казался пустым, и, покусывая ноготь большого пальца, пристально разглядывал Дафну выпуклыми, в прожилках глазами. Само понятие «возраст» не удерживалось на его непримечательном лице, которое выскальзывало из памяти, как мокрое мыло из ладони. Но что-то все же запоминалось. Например, то, что лицо было очень подвижным, а углы рта вздрагивали порой, как от нервического тика, — свойство, весьма распространенное у оборотней и оборотней-полукровок. Кожа у незнакомца была сероватая, с крупными порами. Нос, некогда сломанный, — с горбинкой в верхней части, у бровей. На макушке помещалась изрядная плешь, что делало ее неуловимо похожей на старый бильярдный шар, который кто-то обклеил редкими пепельными волосами. Такие же редкие пепельные волосы, но только принявшие вид щетины, островками разбредались по физиономии.
На поясе, в металлическом кольце, висел боевой топор, плохо вязавшийся с общим обликом сутяги и крючкотвора. Древко топора было с прозеленью, а лезвие все в зазубринах. Похоже было, что оно скалится. Впрочем, в магическом мире лишь глупец стал бы судить о своем противнике по внешнему облику.
Депресняк, которого Даф и во сне продолжала прижимать к себе, открыл глаза и настороженно уставился на незнакомца. Заканчивавшийся зазубриной хвост кота подрагивал. Если бы не комбинезон, сковывавший движения крыльев, Депресняк бы уже давно полосовал когтями физиономию незваного гостя.
— Тише, глупое животное, не разбуди ее! Если она потянется к флейте — я убью ее! А так... так она поживет некоторое время... — одними губами прошептал пришлый, нацелив на Даф тонкий палец, на котором дрожал большой, похожий на каплю ртути перстень.
Депресняк перестал шипеть. То ли его заворожили переливы перстня, то ли мудрый инстинкт подсказал, что серый человек опасен и беспощаден, как Мамзелькина после жестокого похмелья. Кот застыл, однако его мелкие острые зубы щерились. Депресняк готов был броситься на серолицего, если тот сделает хотя бы шаг к Даф.
Заметив это, человек быстро вытянул руку, направив ладонь на Депресняка. Странный жидкий перстень без усилия провернулся вокруг пальца. Обтек его, как ртуть, множеством отдельных капель. Оторвавшаяся от перстня рубиновая точка устремилась к коту, скользя по незримой паутинке. Депресняк рванулся и застыл. Его лапы наполнила гулкая пустота. Сильная, с сухими связками мускулов спина одеревенела.
Незнакомец шагнул к Депресняку, присел и, развлекаясь, провел пальцем по его застывшим в оскале зубам. Депресняк следил за ним глазами, полными ненависти. Только одни зрачки еще повиновались ему. Все остальное было парализовано.
— Привет, котяра! Ничего не хочешь мне сказать? Как насчет дать лапку?
Воюя за свою жизнь, Депресняк судорожно пытался втянуть воздух.
— Значит, ничего?.. Что ж, возможно, так будет лучше. Подобных тебе я убивал некогда в Тартаре сотнями. Просто ради забавы. Были там и твари малость пострашнее: со змеиными хвостами, глазами василисков, превращающими сердце в осколки хрусталя, и десятками изрыгающих огонь глоток... Хотя, признаюсь, мне больше по душе убивать гиппогрифов, единорогов и прочих созданий света. Они так жалобно корчатся, так разбрызгивают боль, что душу мою наполняет радость. Создания тьмы в этом плане не так интересны, — просипел он.
Депресняк с усилием шевельнул передней лапой. Ему удалось сдвинуть ее всего на пару сантиметров, но незнакомца и это насторожило.
— Ого! Да ты быстро отходишь от парализующей магии, дружок! Твари гораздо сильнее тебя целую ночь не могли шевельнуть даже глазным яблоком и ожидали, пока я убью их... С чего бы это? А, ты же метис! Смешение света и тьмы приводит порой к странным результатам...
Кот сумел повернуть голову. Челюсти с треугольными зубами захлопнулись, но, к сожалению, недостаточно быстро и сильно, чтобы отхватить наглый палец.
— Через пять минут ты вновь сможешь кусаться и царапаться. Убивать же тебя, увы, сейчас нельзя. Надо спешить! — недовольно проворчал незнакомец.
Сунув руку под плащ, он извлек тяжелые каминные щипцы. Надев толстые перчатки, осторожно подцепил щипцами бронзовые крылья на груди у Даф. Щипцы накалились. Те их части, что соприкасались с крыльями, заалели. Жар медленно побежал по щипцам к рукояти.
— Жаль, нельзя срезать их вместе со шнурком. А шнурок... хе... вместе с головой. Если девчонка будет мертва, от оттиска ее крыльев не будет ни малейшей пользы. Если же пострадает шнурок, связь нарушится и оттиск не будет ничего стоить... — просипел он с разочарованием.
Держа одной рукой щипцы, другой он ловко положил на грудь Дафны узкий свиток и, распрямив его, коснулся крыльями нижнего края. По свитку пробежала легкая, едва различимая рябь. Ухмыльнувшись, обладатель переливчатого перстня отпустил крылья Дафны и убрал щипцы. Затем настал черед свитка, который отправился в его широкий рукав.
— Оттиск есть. С девчонкой, кажется, все... Хотя нет, еще деталь! Удачно все же, что мне удалось обвести вокруг пальца ее лопуха-хранителя, — деловито пробормотал он.
Серолицый поднял руку к лицу и совсем слабо, точно это была свеча, которую он боялся погасить, подул на свой дрожащий перстень. Маленькая, почти неразличимая красная искра скользнула по воздуху к спящей Даф и, коснувшись шнурка, на котором висели ее крылья, застыла на нем едва приметным узелком.
— Просто узел... Не думаю, что он кого-то насторожит. Разумеется, во многом знании многие скорби, но я предпочитаю знать все. Особенно то, что происходит в конторе Арея... До встречи, Арей и... Мефодий! — прошептал он.
Незнакомец скатал свою тень, точно старую мешковину, начертил на полу круг и шагнул в него. В следующую секунду загадочная личность, появившаяся из ниоткуда, отбыла в никуда.
Проснувшись утром, Мефодий с тоской вспомнил, что сегодня пятница — а такие дни у стражей мрака всегда выдаются особенно хлопотными. Еще вчера, в четверг, он, помнится, безрадостно подумал, что назавтра предстоит много глупейшей суеты.
Не ожидая ничего хорошего, он отправился в офис, у входа в который уже толпилась очередь из суккубов. В обществе себе подобных суккубы были скучны. Никого не обольщали, ни с кем не заигрывали. Их потные ладошки с беспокойством сжимали бумажонки на продление земных регистраций.
Когда Мефодий протискивался между ними, суккубы норовили ухватить его за рукав, умоляя принять их без очереди. Один суккуб, неприятный развязный тип с коротким ежиком высветленных волос, повис у Мефа на шее и стал сюсюкать.
Зная, что иным способом от него не отделаться, Мефодий сказал ему деревянным голосом: «Не положено, гражданинчик! Luxintenebris! Deojuvante!» — и получил неземное наслаждение, наблюдая, как наглец сдулся и зловонной лужицей впитался в трещину в асфальте. Спустя какое-то время суккуб вернулся уже из Другой щели, серенький, подавленный, и стал униженно просить прощения. При этом он добровольно и со всего размаху «бил челом» о стену дома.
Остальные суккубы, видя, какая судьба постигла их товарища, с писком кинулись в разные стороны, и дальше Мефодий шел уже, как по широкому коридору. Формуле света, которую он только что применил, Мефодия научила Даф. Он услышал, как однажды она успешно произнесла ее, отгоняя вконец доставшего ее комиссионера.
Теперь Мефодий опасался, что ему с Даф влетит от Арея, если суккубы наябедничают. А они стопудово сделают это, если сумеют просунуть свои рыльца в начальственный кабинет. Улита-то, само собой, не выдаст. Пересказывать жалобы не в ее привычках.
Мефодий вошел, покосившись на руну. Улита была в приемной не одна. Рядом сидела Мамзелькина и ржавым, но острым ножичком очиняла гусиные перья. Никто не умел делать это с таким совершенством, как Аида Плаховна. Она буквально чувствовала каждое перо и необходимую для него форму среза. «Дельце, изволите видеть, нехитрое. Примерно тем же движением эйдос отделяется от тела!» — доброжелательно поясняла она.
— Привет! — поздоровался Буслаев.
— О Мефодий, дорогуша! И ты здесь, родимый! Сто могил, сто трупов! Сбор всем погибшим частям! — приветствовала она Буслаева.
— Лучше уж «сто лет, сто зим», — поправила Улита.
— И, милая, за сто-то лет могилочек поболе будет, — ласково отвечала Мамзелькина.
Улита писала что-то на пергаменте черной злодейской кровью. Эту кровь, в отличие от земной донорской, используемой для рутинных записей, не закупали у Дурнева, а специально доставляли из геенны огненной для заполнения бумаг, шедших в Канцелярию горбуну Лигулу.
Улита подняла голову и посмотрела на Мефодия.
— Аида Плаховна, мне мерещится или наш красавчик в хорошем настроении? С чего бы это?
Мамзелькина понимающе осклабилась:
— Шалит солнце наше ясное. Суккубов тут формулами света разгоняет, понимаешь...
Мефодий с тревогой покосился на дверь кабинета Арея. Аида уже знала. Значит, не исключено, что и шеф был в курсе.
— Формулы света? А у меня бы не сработали. Без эйдоса бесполезно и произносить, — не без грусти сказала Улита.
— А чужие эйдосы? У тебя же есть в дархе? Разве они не... — начал Меф.
Улита качнула серебряную сосульку у себя на груди.
— Что чужие? Они дают мне силы для магии, не более. Сотни чужих эйдосов не заменят одного своего. Иначе стражи мрака не были бы такими озлобленными, — сказала она спокойно.
Мамзелькина перестала точить перья и внимательно посмотрела на Улиту:
— Что-то ты сегодня какая-то не такая! Смотри, услышит кто, — предупредила она.
— Я в отключке, — сказала Улита и вновь уткнулась в бумаги.
— Что это ты загрустила, милая?
— Да вот вспомнилось тут. Встречалась я как-то с юношей. Шоколадный юноша — натурально шоколадный. Пальцы шоколадные, волосы, уши, руки, ноги — все целиком из шоколада. Такая душа, такое сердце, такой ум — просто блин что такое! Но тоже чистый шоколад! И ему перед свиданием голову отъели, представляете себе такое?
— Всяко бывает. У нас народ жесткий. А что за юноша-то, комиссионер, что ли? — подозрительно спросила Мамзелькина.
— Не, не комиссионер. Родовое проклятие.
— А-а-а! Сочувствую... — протянула Аида Плаховна. — А ты, Мефодий, все равно с формулами света поосторожнее. Арей-то куда ни шло, а вот в Тартаре узнают, не ровен час... Ох, что тогда начнется! Меня ж тогда и пошлют тебе чик-чик делать!
— Ну так в Тартаре еще когда узнают, а суккубы, дай им потачку, сядут мне на шею прямо сейчас, — сказал Мефодий и, открыв дверь приемной, крикнул: — Заходите, граждане, по одному! Не создавайте давки! Два рыльца всунутся — оба вылетят! Ну-с, убогие, зашевелились!
Аида Плаховна, уронив ножичек, всплеснула ручками.
— Милая улыбка, Меф! Такую я видела только однажды, у маленького Ладика, когда у него получилось вытесать топориком первый гробик! Как маленький Ладик радовался, как смеялся, как хлопал в ладоши!
— А что за Ладик-то? — ревниво спросил Мефодий.
— Разве вы не были знакомы? А, ну да, забыла... Граф Владислав Дракула, правитель Трансильвании. Мне часто приходилось у него бывать по... э-э... служебным делам... Тут в Москве живет один его родственник, с лица вроде смахивает, да дух не тот!.. Без размаха человечишко, мелкий! Да ты улыбайся, дружочек, улыбайся! Не обращай внимания на старуху!
Мамзелькина как в воду глядела. Настроение у Мефодия было на удивление хорошим. Уж не потому ли, что сегодня он уже три раза невольно вспоминал о Даф? Вот и сейчас ему захотелось позвонить по своему домашнему телефону, чтобы услышать ее голос. Но не из резиденции же мрака было набирать номер?
Вошедший первым кривоногий суккуб, протянувший влажную ладошку со скомканным отчетом, замер и недоуменно уставился на Буслаева. Мефодий спохватился. Не хватало только, чтобы и этот сейчас что-то брякнул по поводу его настроения, тем более что суккуб, судя по физиономии, раскатал губы это сделать. Еще бы и в Даф превратился — у суккубов с этим просто.
— Чего глазенками моргаешь, толстомордый? Быстренько заполнил анкетку, подписался и марш отсюда! — прикрикнул Мефодий, торопливо выпроваживая суккуба.
— Нет, Аида Плаховна, вы это видели? Чтоб простой смертный так по-хамски обращался с духами мрака? И заметьте, он уже так вошел в роль, что сам не замечает этого безобразия! — хихикнула Улита.
— Одно из двух: или это хороший знак, или очень плохой. Сдается мне, наш мальчик вскоре может нас очень удивить, — негромко сказала в пустоту Мамзелькина, продолжая очинять перья.
Мефодий замер. Он слышал, что Аида Плаховна наделена даром провидения и потому ее пророчества часто сбываются. Вот только вопрос: были ли эти слова пророчеством? Времени размышлять об этом у него не было: в дверь уже просовывалась очередная вытянутая физиономия.
— Следующий! Шустрее, товарищи! Одна нога здесь, другая в гробу! — рявкнул он, заимствуя одну из привычных шуточек Улиты.
После суккубов наступила очередь комиссионеров, среди которых был и Тухломон, явившийся, по обыкновению, последним. Получив продление регистрации, Тухломон взглянул на Мефодия с таким едким выражением, что Буслаев готов был поручиться: Тухломон уже накатал на него донос Лигулу.
— Счастливо пребывать-с, господин повелитель мрака-с! Мир вашему дому-с! Родной, так сказать, квартире-с. Не болейте-с! — двусмысленно сказал он на прощание.
Когда, наконец, схлынули комиссионеры, привалила целая толпа сектантов, недавно наползших на Русь из всех щелей. Этот народец Лигул охотно использовал для предпродажной подготовки эйдосов, как он выражался. Расплачивались с проповедниками плодами харизматических деревьев, так как собственные эйдосы те давно уже запродали, а привлекать чем-нибудь народец было надо.
С сектантскими проповедниками — так как это было новое и важное направление работы — разбирались Улита и лично Арей, а также примкнувшая на добровольных началах Аида Мамзелькина. Мефодий, как новенький, не был допущен к общению с этими личностями. Но даже при том, что Буслаев держался совсем уж в стороне, чуть ли не за фонтаном прятался, проповедники нет-нет, а ухитрялись всунуть ему цветную брошюрку с призывом покаяться. Параллельно их жадные лапки так и тянулись к его эйдосу.
Ближе к вечеру наступило время арендателей, стремившихся продлить срок аренды эйдосов. В главной Канцелярии Тартара рассчитали верно: новая форма работы со смертными давала хорошие результаты.
Зная, что по условиям сделки контракт может быть в любой момент расторгнут, арендатели — обычные и порой неплохие лопухоиды, первоначально рассчитывающие закабалить свой эйдос лишь временно, — втягивались в сети мрака все глубже. Норовя заслужить доверие, они творили необыкновенные мерзости, быстро перещеголяв по усредненным показателям результативности даже комиссионеров.
По этой причине из аппарата Лигула недавно последовал циркуляр, предписывающий снизить минимальный срок аренды с трех лет до шести месяцев. Хотя рвение напуганных арендателей от этого только возросло, Арей с Улитой были недовольны, так как это во много раз увеличило количество писанины.
Наконец, «рука бойца колоть устала». Улита шлепала печати из последних сил. Намокшее от крови перо в руке Мефодия сломалось, и он, поставив кляксу, принялся брезгливо промокать ее тряпкой.
— Помочь не надо? — вкрадчиво спросил из очереди хриплый голос какого-то заблудшего суккуба. Бедняга не успел прибыть с утра и теперь подлизывался, чтобы его не выгнали.
— Сам справлюсь, — буркнул Мефодий и, разминая ладонь, недобро покосился на очередь, хвост которой выползал на улицу.
— Прорвались-таки! Святой водой бы на вас брызнуть! Ах вы, карьеристы чертовы! По-русски говорили же: не сувайся, по одному заходь! Ща выкошу лишних, я предупредила! — рявкнула Мамзелькина, ради выразительности утратившая всю грамматику.
Очередь испуганно отшатнулась и, толкаясь, ломанулась наружу. Всем было известно, что у Аиды Плаховны слова не расходятся с делом.
— Все-таки Даф мудро сделала, что сачканула. Нечего ей в этой помойке делать! Умница Даф!.. Хотя, конечно, ангина есть ангина! — сказал Мефодий, с трудом сдерживаясь, чтобы не запустить печатью в одну из маячивших перед ним физиономий.
Мамзелькина переглянулась с Улитой.
— Ах, Мефа, мой дружочек! Коса б моя тебя не косила! По всему видно, что ты еще чайник! Причем даже не электрический! — сказала она сахарным голосом.
Мефодий обиделся.
— Почему это?
— А потому! С твоей силой можно знать, что происходит в центре земли, а ты не понимаешь даже, что творится с Даф и почему она заболела ангиной.
— И почему она заболела? — у Мефодия мелькнуло, признаться, одно подозрение, только он не решился его высказать.
— Поверь, холодное мороженое здесь ни при чем. Ее видоизменяет лопухоидный мир. Бедняжка слишком долго прожила тут, — проговорила Аида Плаховна.
— А что, это так опасно?
Мамзелькина хмыкнула.
— Скажешь тоже! Лопухоидный мир обладает чудовищным притяжением и может изменить кого угодно. Страж света должен регулярно бывать в Эдеме. Даже златокрылые, заметь, не простым стражам чета, и те на каждые сутки, прожитые среди лопухоидов, двое суток проводят в Эдеме. Только в этом случае можно сохранить себя от влияния лопухоидного мира и самому не превратиться в человека.
— И что теперь будет происходить с Даф? — с беспокойством спросил Мефодий.
Последние дни он ловил себя на мысли, что вспоминает о Даф в самые неподходящие минуты и без всякого повода.
— С каждым днем она все больше и больше будет становиться человеком со всеми плюсами и минусами этого состояния. Сколько времени займет ее очеловечивание — кто ж его знает? Недели, месяцы, десятилетия — все зависит от личной сопротивляемости... И вообще, Меф, как ты себе представляешь Даф у нас в конторе? Какое у нее тут будущее? Страж света принимает у комиссионеров их заплеванные бумажонки? — не без ехидства поинтересовалась Улита.
— А крылья? А флейта? А маголодии? Что будет с ними, если Даф станет человеком? — спросил Мефодий, обращаясь к Мамзелькиной. При всех плюсах Улиты Аида Плаховна казалось ему более знающей.
Мамзелькина задумчиво пожевала пустым ртом и с такой значительностью посмотрела на одного из арендателей, что тот сразу слинял.
— Не думаю, что она их утратит. Да и вообще, у стремительного очеловечивания Даф, по-моему, есть и другие причины, кроме непосредственного влияния мира лопухоидов... — сказала Аида Плаховна. Голос ее прозвучал уклончиво.
Вероятно, Улита тоже догадывалась об этих причинах. В сердцах она так шлепнула печатью по очередной регистрации, что чернильница подпрыгнула.
Предыдущая страница 12 Следующая страница
|
