— И что, мы их просто так отпустим? Даже не пнем пару раз на память? — мстительно спросил Мефодий, ощупывая распухающую переносицу.
— Злобненький ты, одначе... Разумеется, нет, — заверил его Эссиорх. — Я уверен, их стражи-хранители проведут с ними воспитательную работу и постараются наставить на путь спасения. Однако, боюсь, в данном случае это будет непростой задачей.
Эссиорх деловито огляделся и поманил к себе Мамая.
— Друг мой, осмелюсь ли я попросить тебя об огромном одолжении?
Мамай осторожно приблизился. Он, как всякий нормальный комиссионер, побаивался того, в ком ощущал стража света.
— Отгони их самодвижующуюся повозку, дабы мы могли проехать, но, прошу тебя, сдержись и не сотвори того, что я со скорбью читаю в твоих мыслях, — приказал Эссиорх.
Мамай ухмыльнулся. Он сел за руль японского микроавтобуса, завел его, вывернул руль, разогнался и... направив автобус в фонарный столб, соскочил на ходу.
«Сдержись, сдержись, а если я не могу сдержаться?» — пробормотал он, возвращаясь к своему помятому «Роллсу», в котором уже сидели Эссиорх, Мефодий и Улита.
Улита, вполне оправившаяся и даже со слегка порозовевшими щеками, уже вовсю приставала к Эссиорху. Влюбчивая ведьма давно с любопытством окидывала восхищенным взглядом его широченные плечи, кожанку и хромированный ремень.
— Чей это такой стражик-хранитель? Симпатиш-шный мущ-щина! А героический какой: всех кидал раскидал, всех бросал разбросал, всех швырял расшвырял! — мурлыкала она. — Ап-п-п-псолютно мой тип!
— Не богохульствуй, ведьма, и отодвинься от меня! — с негодованием потребовал Эссиорх. — Ты пахнешь духами, коими обрызгивают свои тела лишь кокетливые, безнравственные женщины, и потому ты для меня аки труп гниющий, аки пес смердящий.
Улита совершенно не обиделась.
— Ну ты и ляпнешь тоже! Прямо-таки пес смердящий? Дядя Кензо был бы польщен такой характеристикой своей новой цитрусовой коллекции. Может, тебе понюхать получше? Прижми-ка нос к моей ямочке за ухом, вот тут! Ну же, смелей! Я же сугубо в научных целях!
— Отстань, не трогай меня! Убери свою ладонь! — закричал Эссиорх, с ужасом стряхивая руку ведьмы.
— Ишь ты, какой святоша! — фыркнула Улита, убирая руку. — А откуда ты тогда знаешь, какие духи используют безнравственные женщины? Или вам это прочитали в вашей эдемской политинформации? А может — х-хо! — ты подсматривал за нами, бедными, пользуясь невидимостью?
— Ты можешь оскорблять меня сколько угодно, ведьма. Я не отвечу тебе! В горниле искушений куется характер, — возвышенно сказал Эссиорх.
— Классная фраза! Ее любил повторять один мой знакомый карманник. Знаешь, какая у него была коронка, после которой он начинал прорезать бритвой сумочки? Он прижимался к девушке в метро и, если девушка что-то начинала подозревать, говорил шепотом: «Вы слышали последние новости о глобальном потеплении? В час глобального потепления люди должны быть рядом!»
Улита придвинулась к Эссиорху совсем близко. Ее рука как бы невзначай скользнула по плечу стража.
— Ух ты, какая мышца! — сказала она восхищенно. — Дружим со штангой? Может, тебе лучше завести девушку? Я сегодня, правда, иду на свидание с одним светлым, но он не такой крутой. Я, наверное, скажу ему, что мы останемся просто друзьями, и повешу прочей лапши килограмма на полтора. Ты ведь тоже ни с кем не встречаешься?
Эссиорх побагровел.
— Изыди, ведьма! — завопил он во всю мощь легких.
Улита удовлетворенно кивнула.
— Так я и думала, красавчик! Всю молодость ты потратил на хоровое пение? Не так ли?
— Изыди, змея подколодная! Не смущай меня своими греховными прелестями! — почти простонал Эссиорх.
Ведьма польщенно наклонила голову.
— У вас в этих самых сферах умеют говорить комплименты!.. Да, я в самом деле очень милая. Некоторые, правда, осмеливаются называть меня толстой, но они, как правило, долго не живут, и их можно в расчет не принимать... Так ты поцелуешь меня, Эссиорчик? Вот сюда, в шейку. Заодно окончательно определимся с духами... Мефодий, закрой глаза и заткни уши! Тебя здесь нету!
— Останови свой драндулет, комиссионер! — в ужасе завопил Эссиорх, пытаясь схватиться за руль.
Мамай нажал на тормоза. Страж выскочил и, размахивая руками, кинулся бежать, лавируя между машинами.
— Эй, красавчик! Найди меня! Отныне Катоша сдан в архив! — высунувшись из окна, крикнула ему на всю улицу Улита.
Эссиорх вздрогнул, втянул голову в плечи и затерялся в толпе. Мамай захохотал, однако Мефодий даже не улыбнулся. Дело в том, что в минуту, когда Эссиорх выскакивал из машины, он вдруг услышал внятный, совсем не клоунский и не растерянный голос:
«Будь осторожен! Не погуби ее! Для того, кто погубит светлые крылья стража, нет спасения. Ты в шаге от бездны Тартара! Твой эйдос в тоске и страхе!»
В этих словах было нечто такое, что всю браваду с Мефодия как ветром сдуло. Даже синяки и ссадины заныли сильнее. Сомнений не было: речь шла о Даф.
Глава 8
У МЕРТВЫХ ПОПУГАЕВ НЕ БЫВАЕТ АНГИНЫ
Был тихий и светлый вечер. Крыши, облизанные закатом, казались мягкими, как плавленый сырок. Природа благоденствовала. Голуби ворковали. Листики зеленели. Трава была привычно вытоптана установщиками табличек «По газонам не ходить». Коты выясняли, кто будет крышевать дворовую территорию. В общем, летняя идиллия а ля Московия.
Зозо Буслаева, заперевшись в ванной, включила воду и, перекрикивая рев кранов, говорила по телефону с очередным претендентом на ее руку и сердце, а заодно на печень, селезенку и другие внутренние органы. Когда же и на этот раз ничего не сложилось, она с чувством хлопнула дверью и вышла в комнату, где Хаврон играл в дурака с Даф. Оба жульничали. Хаврон передергивал и таскал карты из отбоя, а Даф подзеркаливала и магией превращала крести в пики. В результате счет был примерно равный.
Зозо встала рядом, искря и плавясь, как поломанный зарядник от мобильника.
— Ну и?.. Что за жизнь! Гадская жизнь! — сказала она громко и с большим чувством, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Зойка, не торчи тут! Ты не гармонируешь с моей антикварной мебелью, — зевнул Эдя. — Ты того... садись лучше в дурака играть. Играем на бутерброды: кто проигрывает, бежит трусцой на кухню, делает бутерброды с колбасой и притаскивает в комнату!
Это было коварное предложение. Эдя еще утром просек, что колбаса закончилась. Следовательно, проигравшему предстояло бежать не только на кухню, но и в магазин. Однако об этом хитрый Хаврон, понятное дело, пока не упоминал.
Зозо не слушала брата. Она была возмущена и нуждалась в совместной ненависти и негодовании против гадского мужского племени.
— Нет, Эдя, ты прикинь! Паразит какой, сволочь!.. И бывают же такие!.. — сказала она.
— А чё такое-то?
— Да там, один. Мы с ним вчера познакомились, а сегодня он у меня уже денег занять пытался! Разумеется, я его чисто на автомате отшила, — сказала Зозо.
— Кто это был? Снова Огурцов-Помидоров? — спросил Эдя. Он давно уже махнул рукой на всех поклонников Зозо, раз и навсегда решив не перегружать память.
— Нет. Другой парень. Вадик зовут. Фамилии не помню. Тот одноразовыми полотенцами торговал, а этот банк охраняет.
— Чокнуться можно! — хмыкнул Хаврон. — Занятный кадр! Банк охраняет, а денег нету. Я тоже одного такого олуха знал. Поваром работал и врал, что ему лопать на работе не дают. Кто ж тебе давать-то будет: сам возьми и лопай!
— Эдя, ты циник!
— Не-а. Какой я циник? Меня просто в детстве сглазили, — сказал Хаврон.
Дафна зорко посмотрела на него из-за веера карт.
— А ведь правда, — проговорила она.
— Чего правда?
— Про сглаз. У тебя штопорный, плохо затянувшийся удар в центр ауры... Ты часом с Мефодием ни когда не ссорился? Хотя тут, пожалуй, не его работа. Тут другое. Знакомой старухи с глазами разного размера у тебя не было? — спросила она загадочно, считывая с ауры Хаврона то, что было сразу ясно для любого стража.
— Не было. И вообще не отвлекайся. Тебе две карты брать! — нетерпеливо сказал Эдя.
— А ведь была! Была старуха! — вдруг воскликнула Зозо. — Эдя, помнишь, когда мать ногу сломала, нам с тобой брали на лето няньку? Ты доставал ее все время, а она на тебя шипела!.. Ну помнишь, читать она еще не умела, и очки у нее были такие страшные, выпуклые, затемненные... Мне казалось, что они похожи на глаза стрекозы.
— А, придурочная эта, которая моего попугая убила... Не вспоминай о ней! Даф, ходи или сливай керосин! — поморщился Хаврон.
— Не убивала она твоего попугая! Он сам умер! Ты вообще ничего не можешь помнить — тебе было три года! — заспорила Зозо.
— А мне плевать: три или тридцать три! Я все помню. Нянька стоит у клетки, смотрит на попугая, а тот вдруг брык — и готов. Отбросил, короче говоря, клюв и перья. Я как заору, кинусь на няньку и кулаками ее по ноге, а она меня за плечи схватила, очки сдернула и смотрит на меня жутко так..
Дафна подалась вперед. Колокольчик ее интуиции зазвонил.
— И что потом? — спросила она.
— А ничего потом... Суп с котом и компот с потрохами. Я все время визжал, смотреть на нее не мог, и мать няньку прогнала. И вообще, не затыкайте пальцем мой вербальный фонтан. Не мешайте мне бредить!
— Что, просто прогнала? Ничего не стала выяснять? — разочарованно спросила Даф.
Хаврон махнул рукой.
— А ты чего ожидала? Что приедут две дивизии экстрасенсов расследовать смерть попугая, оцепят район и будут выслушивать бредни трехлетнего мальчишки? Это у меня сейчас с выражением своих мыслей все в норме, а тогда слова заканчивались после второго вяканья.
— Очки... — протянула Даф, ощущая, что вот-вот вспомнит. — Птица... Затемненные очки...
— Опять двадцать пять! Пристала со своими очками! Нужны очки — застрели окулиста. Ограбь оптику! — раздраженно сказал Хаврон.
— Не в том дело. Ты сказал, что она сдернула очки. Так?
— Что он там помнит, козявка эта? — встряла Зозо. — Да, нянька все время в темных очках ходила. Да же вечером. Она говорила матери, что у нее редкое заболевание хрусталиков.
— Да уж, да уж... Знаю я таких! Профессиональная болезнь снайперов... Ничего не видят, ничего не слышат — а потом бабах: сочиняй загробную речь, — проворчал Хаврон.
Зозо дотронулась до его руки.
— Эдя, не нервничай! Ты всегда нервничаешь, когда об этом говоришь!
Хаврон швырнул карты на одеяло.
— Кто нервничает? Я? Я не нервничаю, я психую! А ты как хотела? Мне раз в месяц обязательно снится, как эта старуха смотрит на меня, сорвав очки. И знаешь что: зрачков-то у нее не было, тю-тю... Тогда-то я не мог матери объяснить, только плакал и понимал, что что-то не так. А теперь понял: НЕ БЫЛО ЗРАЧКОВ! Совершенно!
Даф быстро коснулась руки Хаврона.
— Зато были две семиугольные красные искры... Так? И они медленно вращались, как зубчатые колеса. Приковывали к себе. Ты не мог отвести взгляд. Ты ощущал себя так, как если бы это были ножи мясорубки, которые пытаются затянуть тебя внутрь. Твое сознание дробилось. Было мерзко и скверно. Тебя словно рассекли на сотни людей, каждый из которых был тебе ужасно неприятен, — подсказывая, произнесла она. Эдя провел рукой по лицу.
— Откуда ты знаешь, как все было? — с беспокойством спросил он.
— Откуда надо — оттуда знаю, — уклончиво сказала Даф. Она нервничала, как молодой сапер, который разгреб вспаханную землю и увидел первую в своей жизни настоящую мину. — Слушай, а эта ведьма ничего тебе не говорила? Ничего не внушала? Ну вспомни, а! Ты должен вспомнить.
— Да ничего я не помню: говорила — не говорила! Стоит мне об этом подумать, голова взрывается! — огрызнулся Хаврон. — И вообще, что за допрос без повестки? Поселилась у нас: лежи — болей! Будешь приставать, я тебе банки поставлю. Трехлитровые.
— Нетушки! Не надо банок! Меня и так шарфом чуть не задушили! — отказалась Даф, отгораживаясь от Хаврона хмурым Депресняком.
Шея Даф была обмотана шарфом. Более чем странный наряд для июльской жары. Но Эдя был уверен, что лучшего лекарства от ангины в природе не существует. К тому же, в отличие от аспирина, шарф по-определению был многоразового использования и за него не надо было платить, как за всякие фервексы. Это корыстный и многоопытный Хаврон тоже принял во внимание.
«Ага... — соображала Даф. — Что-то проясняется. Значится так: это семейство сталкивалось с потусторонними существами еще до рождения Мефодия. Скорее всего странная старуха была полуночная ведьма из оживленных мраком мертвецов. У них патологическая ненависть к птицам и непереносимость света. Осталось понять, что нужно было полуночной ведьме от маленького Эди двадцать пять лет назад. Магических способностей у Хаврона нет и не было. Кровь полуночные ведьмы не пьют. Биовампиризм? Более вероятно, но тоже не катит. Тут что-то другое».
Тем временем Зозо отправилась на кухню и грустно вернулась, держа в одной руке заварной чайник, а в другой его блестящую крышку.
— Все плохо. В холодильнике только дурно пахнущий маргарин. Кто-нибудь хочет чай второго созыва на седьмой лени? — спросила она.
— Что, и нормальной заварки уже нет? Куда катится человечество? — фальшиво простонал Хаврон, знавший обо всем еще с утра.
Ему потребовалась всего минута, чтобы восстановить душевное равновесие и полностью выкинуть из головы все скверные мысли. Наверно, потому, что душа у него была простая и устойчивая к нравственным бурям. Эйдос прочно сидел в седле.
— А ты ее покупал? Ты вообще когда-нибудь что-нибудь в магазине покупаешь? — возмутилась Зозо.
— Нет. У меня кошелек не поднимается покупать то, что я могу даром иметь на работе, — возразил Эдя.
— Тогда приноси домой, раз у тебя там, как в Греции, все есть! — накинулась на него Зозо.
— Ну уж нет. Таскать продукты домой мне не позволяют две вещи: совесть и шеф-повар. С совестью я еще как-нибудь справлюсь, а вот вторая ухитряется совать свой нос во все дыры, несмотря на то, что весит под два центнера с гектара.
Зозо поставила заварной чайник и озабоченно посмотрела на телефон.
— Что-то Мефодий давно не звонил! — сказала она.
— Ерунда! Парню тринадцать лет! В этом возрасте уже не держатся за мамину юбку. Да я в его годы... — начал Хаврон.
— ...боялся спать без света! — перебила его сестра.
Эдя тревожно оглянулся на Даф.
— Вранье! Наглое вранье! — заявил он. — Когда мне было тринадцать, я играл в шашки в детской комнате милиции. Это был единственный способ не допустить меня до серьезных преступлений!.. А как любили меня девушки! Они выстраивались в очередь, чтобы взять мой телефон.
Остынь! Кому был нужен твой телефон? Разве что ты отдавал его вместе с аппаратом и всеми проводами... — отбрила его Зозо.
— Ты просто не помнишь. У тебя тогда была своя жизнь. Все эти прыщавые юноши, которые корчили из себя крутых и курили на лестнице! — обидчиво возразил Хаврон.
Зозо отмахнулась от него, как от мухи.
— Ладно, забыли... Может, Мефодий влюбился в кого-нибудь, а? Как-то у меня на душе неспокойно, — пожаловалась она.
— Почему сразу влюбился? Ни в кого он не влюблялся! Кому он нужен? — сказала Даф, быстро взглянув на свои бронзовые крылья.
Зозо замолчала и посмотрела на Даф с большим интересом. Прочитав ее мысли, Дафна вновь вспомнила пророчество Отставной Феи, и ей стало тревожно.
Ну уж нет! Эй вы там, наверху, зарубите себе на носу! Я не. хочу влюбляться в Мефодия Буслаева, и пусть те, кто соединяет судьбы бессмертных и смертных, это учтут! Эй, вы слышите? Это говорю я, Даф, светлый страж с темными перьями!
Бам-бам!
В дверь кто-то энергично забарабанил, прервав мирное течение разговора.
— Я сейчас, только вспомню, где пулемет, — сказал Хаврон, неохотно вставая.
Выглянув в глазок, он узрел на площадке своих исконных врагов: костистую даму с кавалергардскими усами и колоритной фамилией Полутонник и ее тщедушного супруга. Эдя не был экстрасенсом, но, поразмыслив, пришел к выводу, что визит червонной дамы и ушибленного жизнью валета не сулит ничего хорошего.
— О нет! — простонал Хаврон. — Только не эти! Мое хрупкое здоровье этого не выдержит!
Как известно из трудов по зоологии, соседи, обитающие в естественной среде среднестатистического московского дома, бывают двух видов. Соседи горизонтальные — по площадке, и соседи вертикальные — то есть те, что живут сверху и снизу. Соседи по площадке, как правило, с вами в хороших отношениях, ибо ваши норки близко и ссориться опасно. Соседи же сверху и снизу ваши враги по определению. Эдя и Зозо жили на верхнем этаже, выше была только телевизионная антенна, с которой поссориться сложно, хотя порой удавалось. Полутонники, обитавшие этажом ниже, были именно вертикальными соседями, и этим все сказано.
Раиса Полутонник была кем-то в обществе потребителей. Она защищала старушек от шуршания пакетиков с чипсами, просроченного йогурта и острой фольги в сигаретных пачках. Ее супруг с полутора образованиями — переучившийся экономист и недоучившийся политолог — вел существование кухонного мыслителя. В свободное от мышления время он, ради хлеба насущного, вел в Интернете сайт с возможностью онлайн заказа кормов для крыс и хомяков.
В природе существовал еще один Полутонник — четырнадцатилетний Кирюша, однако в данный стратегический момент, ввиду вероятности боевых действий, Кирюша был в эвакуации. «Он у нас такой талантливый! А воображение какое! Недавно так нарисовал висельника, что бабушке стало плохо!» — говорили про Кирюшу восхищенные родители.
Ссора между Эдей и Зозо с одной стороны и Полутонниками с другой имела характер затяжной. Причин было две. Первая — громкий смех Зозо, когда она говорила по телефону, и ее привычка затапливать соседей снизу. Причем обе радости обычно случались одновременно, так как Зозо в телефонном экстазе включала оба крана. Вторая — утренние и вечерние вопли Эди Хаврона, который где-то вычитал, что для развития легких ежедневно нужно издавать по два громких вопля, каждый продолжительностью секунд по десять. Эдя вообще читал много всякой ерунды, и в основном в голове у него ничего не задерживалось. Зато если что-то ему втемяшивалось, то втемяшивалось насовсем. Как, например, эти прочищающие вопли.
Как только Зозо слишком громко включала музыку или Хаврон слишком громко издавал свой утренний вопль, Полутонники начинали бушевать и колотить чем попало по батареям и газовой трубе.
— Блин, я опять их подтопила... А мы им еще за прошлый раз деньги не отдали! Что будем делать? — деловито спросила Зозо, сообразив, кто за дверью.
— Отсидимся! Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! — решил Эдя, издавая свой коронный победи тельный вопль.
Полутонники были парочкой на редкость склочной. С ними прибегать к рукоприкладству было опасно. К тому же, по сведениям, добытыми Эдей, они охранялись красной книжечкой первого мужа мадам Полутонник, который любил жену тем больше, чем яснее понимал, от какого счастья ему довелось улепетнуть.
Полутонники стали произносить укоризненные слова, убеждая Хаврона открыть и выдать им на суд и расправу притаившуюся Зозо. Эдя сидел тихо и лишь изредка подавал голос:
— Стыдно, мужчина, старых людей обижать! Ась? Не одетая я! Кто стучится в дверь моя? Видышь, дома нет никто?
— Как это никого? А кто со мной разговаривает? — возмущался Полутонник.
— Тебя глючит. Перезагрузи извилины, чувак! — заявлял Хаврон.
— Не смейте мне тыкать! Со мной шутки плохи! Я читаю все книжки по боевым искусствам! — пищал любитель хомячков.
— Да? А я их пишу! — заявлял Хаврон.
Исчерпав все аргументы, Полутонник замолк, не зная, что сказать.
— Что, словесная нефтескважина иссякла? — съехидничал Эдя.
Это был уже перебор. Раиса Полутонник вспыхнула и дала несчастному подкаблучнику команду на штурм. Полутонник разогнался, надул щеки, вытаращил глаза и, выставив плечо, понесся к двери. Однако в самый последний момент остановился, потрогал дверь пальцем и вышибать ее отказался.
— Ушибусь я! — сказал Полутонник жалобно.
— Иди домой! Все равно от тебя никакого толку! — рявкнула его супруга.
Ее задавленный матриархатом муженек торопливо удалился, пообещав заклеймить Эдю позором на форуме любителей хомячков.
— Топай-топай! Привет морским свинкам! — пустил ему вслед Хаврон.
— Зарубите себе на носу, психи чертовы: мы этого так не оставим! Власти будут знать все, включая сожженный потолок! — крикнула Полутонник.
— Чего-чего? Кому это мы сожгли потолок? Маразм крепчал, сосуды гнулись, и крыша съехавши была! — удивленно подал голос Эдя.
Предыдущая страница 15 Следующая страница
|
